Эпитет

Алла Горбунова, «Конец света, моя любовь»

Всюду был этот песок, пахло морем, длинные светлые волосы Марты были разметаны по песку, и это было какое-то хрустальное счастье.

Линор Горалик, «Недетская еда»

Марта говорит: есть вот люди чужие, а есть «чюжые», через «ю» и «ы», и с ними вообще не понятно, как дело иметь.

Леонид Мартынов, «Воздушные фрегаты»

Я рос на бревенчато-кирпичной границе старого церковно-банного, кошмяно-юртового, пыльного, ковыльного старого мира и — железнодорожного, пароходного, пакгаузно-элеваторного, велосипедно-аэропланного и телефонно-пишущемашинного нового мира, отдавая решительное предпочтение последнему.

Юрий Каракур, «Фарфор»

Летом всё самое красивое, новое, прохладное начинается как раз в районе шести утра, когда можно любое место застать врасплох, а оно — голубенькое, незлое.

Марина Степнова, «Женщины Лазаря»

Советский Союз — во всяком случае, Советский Союз Галины Петровны — был богат, уверен в себе и великолепен, как никогда, словно беспечный подгулявший барин, еще не подозревающий, что через пару подворотен шпана сдерет с него отличную, на хорях, шубу и пустит, улюлюкая, бежать по морозу в одних подштанниках, жалкого, униженного, залитого кровавой юшкой из разбитого носа.

Марианна Гейде, «Бальзамины выжидают»

Логика повествования требовала какой-нибудь интриги — к чёрту интригу и логику повествований: персонаж был так хорош, что ему прощалось и бездействие, и полное отсутствие инициатив (кроме этого самого прожекта — развести летучих собак — у него, кажется, не было вовсе никаких желаний), и явное равнодушие к своему создателю (точно весь свой небольшой запал он разом истратил на единственное в его жизни серьёзное решение — развести летучих собак и вдруг иссяк, обесцветился, истончился до невозможности, утратив какие бы то ни было свойства).

Михаил Гаспаров, «Записи и выписки»

Я вспомнил, как поступал на работу в ИМЛИ в 1957, и А. А. Петросян, партийная командирша, свирепо спросила: «Почему вы такой небоевитый?»

Филипп Майер, «Сын»

Гипнотический голос и глаза — стального цвета, как старый револьвер, и холодные, как северный ветер; эффектная женщина, хотя и не красавица.

Александр Чудаков, «Ложится мгла на старые ступени»

В хорошие годы привоз был приличный: из ближних сёл подвозили и продавали с возов капусту, замороженное огромными кругами молоко, согнутых подковой мёрзлых окуней (почему они любили замерзать именно в такой позе, не мог объяснить даже дед), живых гусей и уток, овечью шерсть, плетённые из ивяных прутьев вентеря и корзины (во вьючные верблюжьи мог поместиться человек); местные выносили своего изделия деревянные ложки и ковши — плашковые и из торца, табуретки, костыли (товар, пользовавшийся спросом), деревянные лопаты, ухваты, глиняные рукомойники, макитры, кувшины (среди них красовались узкожёрлые, с лебедиными шеями — влиянье Востока), свистульки; батмашинский стеклозавод с полуторки продавал графины, стаканы, возле машины всегда толпились и шумели: из кособоких ручного дутья стеклянных изделий что-нибудь подходящее выбрать было непросто.

Максим Семеляк, «Средняя продолжительность жизни»

На мгновение детали гигантского пазла разошлись, обнажив столь же проверенные, сколь и надуманные механизмы слаженности: вот шина рассекла лужу на две грязные волны, там вдали льнули друг к другу стебли еще не надорванных гвоздик у похоронных торговок, капля распрощалась с облаком, а я в это мгновение перебегал улицу по лимонно-белой зебре — она была какой-то чрезмерно яркой, словно предполагалось, что люди, шатающиеся вокруг кладбища, отличаются повышенной рассеянностью.

Альваро Энриге, «Мгновенная смерть»

Элегантный святой на фоне пейзажа представляет мир, тронутый Божиим присутствием; святой, сидящий в комнате, представляет погрязшее в потемках человечество, чья заслуга в том, что вопреки всему оно сохраняет веру, человечество приземленное, пропахшее кровью и слюной, человечество, которое устало от зрительской роли и начало действовать.

Павел Пепперштейн, «Эксгибиционист»

Остаток дня я провел в маленьком порнографическом кинотеатре, совершенно безлюдном, где я то засыпал, то наблюдал сквозь полусомкнутые ресницы за двумя фильмами, которые сменяли друг друга, как петли одной восьмерки, как лопасти одного пропеллера, — в одном из этих фильмов четыре девушки, мягко опаленные средиземноморским солнцем, осуществляли круиз на яхте от острова к острову, постоянно совокупляясь с капитаном, матросами, рыбаками, полицейскими, смотрителями маяков и исполнителями местных танцев, а в перерывах между совокуплениями они загорали, умащали друг друга солнцезащитными кремами и вели беседы на смеси европейских языков.

Андрей Белый, «Петербург»

Движения его были стремительны, как движения его высокопревосходительного папаши; так же, как и Аполлон Аполлонович, отличался он невзрачным росточком, беспокойным взглядом беспрестанно улыбавшегося лица; когда же он погружался в серьезное созерцание чего бы то ни было, то взгляд этот медленно окаменевал: сухо, четко и холодно выступали линии совершенно белого его лика, подобного иконописному, поражая особого рода благородством аристократизма: благородство в лице выявлял заметным образом лоб — точеный, с надутыми жилками: быстрая пульсация этих жилок явственно отмечала на лбу преждевременный склероз.

Владимир Покровский, «Персональный детектив»

По стенам, увешанным декоративными картинами и экранами, большая часть которых показывала либо неизвестно что, либо вообще ничего, плыла крупная рябь, медленные уверенные волны одна за другой уходили вверх; из пола лениво вспухивали черт-те знает какие предметы мебели; что-то напоминало стул, что-то — диван, но чаще не напоминало ничего, хотя и вызывало мебельные ассоциации — просто бесформенные плюхи желтого дерева, красного металла, зеленого камня и ядовито-лилового пластика.

Иван Гончаров, «Обломов»

Услышит о каком-нибудь замечательном произведении — у него явится позыв познакомиться с ним; он ищет, просит книги, и если принесут скоро, он примется за нее, у него начнет формироваться идея о предмете; ещё шаг — и он овладел бы им, а посмотришь, он уже лежит, глядя апатически в потолок, и книга лежит подле него недочитанная, непонятая.

Дэвид Фостер Уоллес, «Бесконечная шутка»

Однако вором он был даровитым: несмотря на комплекцию молодого динозавра, с массивной и почти идеально квадратной головой, которой развлекал по пьяни друзей, когда совал ее между закрывающимися створками лифта, он был — на профессиональном поприще — умным, быстрым, тихим, ловким, обладал хорошим вкусом и надежным транспортом, каким-то свирепым весельем по отношению к своему образу жизни.

Стивен Фрай, «Пресс-папье»

Разумеется, я более чем понимаю, что воспользоваться местом, отведенным мне этой газетой, как своего рода трибуной, позволяющей навязать вам мое устрашающее словоизлияние, означало бы повести себя до безобразия вульгарно, и потому разрешите со всей доступной мне откровенностью и отвагой заявить, что книга моя есть жуткий вздор, муть кромешная, как выразился бы Мастер, — вам даже и не примечталось бы поразмыслить над идеей обдумать попытку насмешить себя мыслью о том, чтобы попасть в положение человека, хотя бы случайно задавшегося вопросом о наитуманнейшей возможности заподозрить в самом себе крупицу частицы признака йоты остатка способности потратить фракцию малейшей части вашего состояния на приобретение этого непередаваемого свиного пойла.

Александр Гольдштейн, «Памяти пафоса. Статьи, эссе, беседы»

Писателей подобного типа стокгольмские академики не видят в упор, и тут никакие художественные заслуги не помогут, только усугубят, да и кто шведов, положа руку на сердце, серьезно осудит, если Селин, литератор великий, той же недрогнувшей кистью живописал погремушки для наших с вами погромов, а Жене, уж какой изрядный нарратор, с возрастом перестав быть подстилкой для международной криминальной шпаны, начал идейно совокупляться со всем терроризмом на свете, не упустив ни «Черных пантер» из Америки, ни «Красную армию» Баадера — Майнхоф из Европы, ни смуглокожих и гибких, как палестинская лоза, отроков с автоматами Калашникова, что на сопредельных с нами просторах, не говоря уже о том, что всю свою долгую жизнь во словесности выворачивал наизнанку мораль, прославляя кровавое очарованье предательства, — с этим что делать, скажите?

Александр Малышкин, «Падение Даира»

Распахивались зеркальные вестибюли громад, пылающих изнутри, сбегали, сходили и снова восходили, рождаясь и тая в кипучем движении панелей: красивая из кафе, с румяной ярью губ, гордо несущая страусовое перо на отлете, и этот — бритый заветренный ротмистр, с выпуклыми, изнуренными и жесткими глазами, волочащий зеркальный палаш, и вон тот, пожилой, тучный, в моднейшем сером пальто и цилиндре, с выпяченной челюстью сластника, обвисший сзади багровым затылком — и еще — и еще — охваченные водоворотом, грохотами ночного полдня, где сквозь безглубую, слепую от светов высоту кричали со стены небоскреба огненным РОСКОШНЫЙ ВЫБОР... М-СЬЕ НИВУА... ПОСТАВЩИК ИМПЕРАТОРСКОЙ ФАМИЛИИ... СПЕШИТЕ УБЕДИТЬСЯ... шли мимо ослепительных витрин, где изысканно-скудно разложено матовое серебро, утонченные овалы вещей, которых будут касаться пресыщенные, ничего не хотящие руки владык; где сыплется мерцание камней, уводящих очарованные глаза в лучезарные осверканные сферы — и вот мимо этих, неживых обольстительных восковых, с чересчур сказочными ресницами и щеками — с этих дышит шелк, как дыхание, как Восток — и мимо окон озер, разливающихся ввысь стройно — до ноябрьских южных звезд — «ГАСТРОНОМИЧЕСКОЕ»: — под налетом влажной пыльцы тускнеет виноград, пухнут коричневые круто-сбитые груши, и корзины оранжевой земляники и алого, прохладного, горьковато-весеннего... и все мимо шли — к перекрестку: там оплеснутая огнями, светилась над зыбью многоголового карикатура знаменитого «ТРИУМФ».

Саша Соколов, «Тревожная куколка»

Вместо того, чтоб родиться и вырасти в несравненном Буэнос-Айресе, где вместо: Комо эста устё? — все спрашивают друг у друга: Комо эстан дос айрес? — и отвечают: Грасиас, грасиас муй буэнос, — и где ведомальчик газеты Ой демонстративно читает ее без всякого словаря и вдобавок едет без рук, а кондуктор — обыкновенный трамвайный кондуктор — по памяти декламирует пассажирам пассажи Октавио Паза, — то есть вместо того, чтоб явиться там, среди этих начитанных и утонченных, и стать гражданином по имени Хорхе Борхес; а впрочем, нет, погодите, — в Упсаде — в неописуемой Упсаде — или где-нибудь возле — в краю готической хмурой мудрости — и слывя профессором Ларсом Бакстрёмом, — быть им: во имя прелестной Авроры из славной семьи Бореалис самозабвенно творить ворожбу, именуемую свенск поэсй; или вот: не взыскую ни Рима, ниже Афин, — в несказанном Иерусалиме: о лучезарное детство на улице Долороса, среди вериг и преданий, — о Господи, да что там в Иерусалиме, оставим его в покое до будущего года, ведь можно явиться и под — в неказистом, пропахшем фалафелями Вифлееме, а нет — в преисполненной былого величья и мулов Афуле, а нет — в развеселом Содоме — и жизнь напролет как ни в чем не бывало болтая с приятелями экклезиастовым языком, сделаться мастером гильдии Амоса Оза; словом, вместо чего бы то ни было из перечисленного или чего-нибудь в том же возвышенном и нездешнем духе — являешься и живешь черт-те где — лепечешь, бормочешь, плетешь чепуху, борзопишешь и даже влюбляешься, даже бредишь на самом обыкновенном русском — и вдруг, не успев оглянуться, оказываешься неизвестно кем, кем угодно, вернее, не кем иным, как собой.

Андрей Сергеев, «Альбом для марок»

Все взрослые по определенному признаку (опускаю семейный) распределялись — каждой твари по паре: русские — папа и мама, украинцы — Алексей Семенович и Екатерина Дмитриевна, прочие славяне — Борис Федорович и Тонька, несостоявшиеся лимитрофы — Борис Федорович и Клара Ивановна, евреи — Бернариха и Алимпий, бывшие иностранные подданные — они же, бывшие проститутки – Бернариха и Клара Ивановна, из бывших — Борис Федорович и Бернариха, кандидаты наук — папа и Алексей Семенович, артистические натуры — Алимпий и Екатерина Дмитриевна, интеллигенты — Борис Федорович и Алексей Семенович, служащие — Борис Федорович и Тонька, преподаватели — папа и Алексей Семенович, старые без пенсии — Бернариха и Борис Федорович, учились в гимназии — мама и Алимпий, нигде не учились — Клара Ивановна и Тонька, склочничали — они же, действовали на нервы — Бернариха и Алексей Семенович, устрашали — Алимпий и Алексей Семенович.

Александр Архангельский, «Бюро проверки»

После всех полковничьих ужимок диамата, пропылённых историков партии, дуболомных атеистов («у хрыстианстве бог членится на три части… а что ж вы смеётесь…») и великой дисциплины под названием «тыр-пыр» (теория и практика партийного строительства) — занятия у Сумалея возбуждали, как впервые выкуренная сигарета или как «Советское шампанское» в десятом классе, выпитое исподтишка на пятерых.

Марина Степнова, «Женщины Лазаря»

Вместо того чтобы следить за возвратно-поступательным развитием нехитрого сюжета, Лужбин замечал то трогательный, совершенно машинальный и очень женский жест, которым поправляла волосы порноактриса, едва различимая за частоколом вздыбленных членов, а то вдруг какой-нибудь сексуальный красавец со взмокшей от усердия спиной по привычке, которую, видимо, не выбивала даже такая сволочная работа, тянулся губами к губам своей партнерши — доверчиво, почти нежно, но она резко отклонялась, и целую секунду они смотрели в глаза друг другу испуганными, совершенно человеческими глазами, не прекращая при этом своих скотских, нелепых, почти механических телодвижений.

Владимир Набоков, «Камера обскура»

Та, которую он сопровождал, молоденькая девица в белом джемпере с открытыми до подмышек руками, вдоль которых шла пушистая тень загара, не задевшего, впрочем, нежной выемки внутри сгиба, где сквозь светлую кожу виднелись бирюзовые вены, сидела, сдвинув колени, и было что-то детское в том, что белая плиссированная юбка не доходит до колен, которые хрупкой своею круглотой и тесным телесным переливом шелка крайне мучительно привлекали взгляд.

Антон Чехов, «Душечка»

Глядя на ее полные розовые щеки, на мягкую белую шею с темной родинкой, на добрую наивную улыбку, которая бывала на ее лице, когда она слушала что-нибудь приятное, мужчины думали: «Да, ничего себе…» и тоже улыбались, а гостьи-дамы не могли удержаться, чтобы вдруг среди разговора не схватить ее за руку и не проговорить в порыве удовольствия: «Душечка»!

Иван Гончаров, «Обломов»

Пуще всего он бегал тех бледных, печальных дев, большею частию с черными глазами, в которых светятся «мучительные дни и неправедные ночи», дев с не ведомыми никому скорбями и радостями, у которых всегда есть что-то вверить, сказать, и когда надо сказать, они вздрагивают, заливаются внезапными слезами, потом вдруг обовьют шею друга руками, долго смотрят в глаза, потом на небо, говорят, что жизнь их обречена проклятию, и иногда падают в обморок.

Иван Тургенев, «Певцы»

Признаться сказать, ни в какое время года Колотовка не представляет отрадного зрелища; но особенно грустное чувство возбуждает она, когда июльское сверкающее солнце своими неумолимыми лучами затопляет и бурые полуразметанные крыши домов, и этот глубокий овраг, и выжженный, запыленный выгон, по которому безнадежно скитаются худые, длинноногие курицы, и серый осиновый сруб с дырами вместо окон, остаток прежнего барского дома, кругом заросший крапивой, бурьяном и полынью, и покрытый гусиным пухом, черный, словно раскаленный пруд, с каймой из полувысохшей грязи и сбитой набок плотиной, возле которой на мелко истоптанной, пепеловидной земле овцы, едва дыша и чихая от жара, печально теснятся друг к дружке и с унылым терпеньем наклоняют головы как можно ниже, как будто выжидая, когда ж пройдет, наконец, этот невыносимый зной.

Ник Харкуэй, «Ангелотворец»

Ребенком ему по милости лиходея-отца довелось бывать в самых разных тайных местах, и хотя Джо твердо вознамерился оставить позади те места вместе с их причудливыми персонажами и живописными названиями («Старые Чертяки», «Омут», «Королевская Хлябь»), недавно он обнаружил, что любой аспект жизни — это причудливая гравитационная система из людей-планет, вращающихся вокруг таких солнц, как гольф-клубы, театры и курсы по плетению корзин, порой становящихся жертвами черных дыр в виде супружеской неверности или нищеты.

Михаил Елизаров, «Земля»

Слюсаренко вовсю готовился к дембельскому альбому и жаловал любую зарифмованную матерщину: о носках солдата из стройбата, которые пахнут заебато, законах Ома: «Здесь нас ебут, а девок дома», собирал афоризмы о бессмысленности и однообразии службы: «Работа для нас праздник, а в праздники мы не работаем», не забывал, конечно, и желчные присказки о бабьем непостоянстве: «Солдат, помни, ты охраняешь сон того парня, который спит с твоей девушкой…»

Александр Маркин, [Дневник 2002-2006]

Сегодня на лекции по немецкому барокко начал рассказывать о науке, искусстве и проч. в XVI–XVII в., об истории термина барокко, и тут же одна въедливая девочка-филолог, выставив вперед свою заячью челюсть, сморщила очкастое личико и недовольно спрашивает: а что мы тут будем культурологией что ли заниматься вместо литературы?

Трумен Капоте, «Другие голоса, другие комнаты»

В этих опасных вечерних разведках Джоул был свидетелем многих занятных сцен: видел, как совершенно голая девушка танцевала под патефон, как упала замертво старая дама, задувавшая свечи на сказочном именинном торте, и — самое изумительное — как, стоя в паршивой комнатке, целовались двое взрослых мужчин.

Алексей Поляринов, «Кадавры»

Знаешь, меня в юности очень смешили все эти романы про попаданцев, где какой-нибудь типа старшина запаса из наших дней случайно перемещается в прошлое и обнаруживает себя в теле Сталина или Берии, и я хотела по-постмодернистски обыграть эту дебильную идею переселения душ, написать роман про то, как, типа, прикинь, такой вот попаданец перемещается в сорок четвертый год и постепенно обнаруживает, что все члены руководящего состава КПСС — попаданцы из будущего, и то есть натурально ни одного реального человека в прошлом не осталось, только фантасты-инцелы из будущего, дрочащие на совок.

Альваро Энриге, «Мгновенная смерть»

Её он тоже узнал, как не узнать: самая нахальная пара грудей в истории.

Жорж Перек, «Жизнь способ употребления»

Она была безжалостна и непреклонна.

Вернер Хамахер, Minima philologica

И у времени есть время: оно анахронично.

Жорж Перек, «Жизнь способ употребления»

Истинное искусство пазла начинается с деревянных головоломок, изготовляемых вручную; и тот, кто их вырезает, придумывает задачи, разрешить которые предстоит тому, кто будет эти головоломки собирать; когда, запутывая следы, мастер уже не полагается на случай, но сознательно идет на хитрость, уловку, обман; так, каждый представленный на собираемой картинке элемент — кресло с золотой парчовой обивкой, черная треуголка, украшенная слегка потрепанным черным пером, светло-желтая ливрея, расшитая серебряными галунами, — изначально задуман так, чтобы произвести ложное впечатление: организованное, связное, структурированное, осмысленное пространство картины разбивается на элементы не просто слабые, аморфные, информационно и содержательно скудные, но еще и заведомо неверные, дезинформирующие: два фрагмента карниза, прекрасно подходящие друг к другу, а на самом деле относящиеся к двум весьма отдаленным участкам потолка, пряжка на ремне поверх униформы, отгаданная in extremis как металлическая шайба, поддерживающая торшер, почти идентичные детали, врастающие — одни — в карликовое апельсиновое деревце, установленное на камине, другие — в его тусклое отражение в каминном зеркале, — оказываются классическими уловками, уготованными для любителей пазлов.

Жорж Перек, «Жизнь способ употребления»

Они оба играли с яростным возбуждением, которое выливалось в восклицания, переругивания, оскорбления и даже ссоры, что было вовсе не удивительно со стороны Морелле, но казалось совершенно необъяснимым в отношении Винклера: спокойный до апатии, терпеливый, мягкий, выносливый в любых испытаниях, он, которого никто никогда не видел в гневе, был способен — когда, например, Морелле ходил первым и выкидывал двойную пятерку, что позволяло ему с первого хода поставить первую шашку, называемую «ямщиком» (которую он упорно называл «жокеем» во имя мнимой этимологической точности, почерпнутой из сомнительных источников типа «Альманаха Вермо» или статьи «Обогатите свой словарь» из «Reader’s Digest»), — итак, он был способен перевернуть и отшвырнуть доску, обозвать незадачливого Морелле шулером и спровоцировать размолвку, которую клиентам кафе зачастую приходилось долго улаживать.

Лутц Кёпник, «О медленности»

Опьяненные игрой света и тени, мерцаниями и колебаниями, художники палеолита предвосхитили кино и его способность увлекать сознание и тело к неведомым горизонтам, бросать вызов действительности и привносить в нее фантастическое начало, создавая не просто картинки для эстетического потребления, но мощный чувственный опыт, позволяющий быть и становиться кем-то другим.

Марианна Гейде, «Энтропия»

Один раз в коридоре, говоря с заведующей учащимися (если произносить полностью, то обилие шипящих выдаст змеиную сущность этого человека, а если так, как все, то есть зауч, то заунывные звуки опишут ее заунывное тело оплывшей дугой), новый подступ: один раз в коридоре, говоря с завучем (мужской род слова откроет, что женского в этой зазнавшейся бабе осталось чуть, получился зазнавшийся дед), третий подступ: один раз в коридоре я взял и упал просто так, чтобы выразить степень отчаянья.

Александр Гольдштейн, «Памяти пафоса. Статьи, эссе, беседы»

Авторов непоправимо роднит национально-русский утопический лингвоперфекционизм и более общая, чрезвычайно густая национальная атмосфера текстов, их невероятно преувеличенная языковая русскость, временами архаическая и сектантская, в такой концентрации несбыточная и не бывшая, не бытовая.

Павел Пепперштейн, «Эксгибиционист»

При этом он так резко откинулся на стуле и так мощно впаялся затылком в стену, что дрожь прошла по всем семнадцати этажам моего дома.

Андрей Левкин, «Искусство прозы, а заодно и поэзии»

А я девушка сладкая нежная тонкая умная, а чего это они вокруг такую херню на свет производят, мучают меня, мучают — воду на голову льют, пидорасы!

Гэри Вульф, «Кто подставил Кролика Роджера»

На стене висело несколько картин, принадлежавших кисти какой-то небрежной художественной школы.

Лев Оборин, «Полка: История русской поэзии»

Нарочито детское: «нитков игрушков пластинков» — примета той поэтической оптики, которую Данила Давыдов — не только поэт, но и влиятельный критик — называет «некроинфантильной»: одним из ответов современности у многих поэтов поколения Шостаковской (родившейся в 1978 году и близкой по возрасту уже ко второму, младшему призыву «Вавилона») стало обостренное внимание к детству и его уязвимости.

Альваро Энриге, «Мгновенная смерть»

«Ты тоскуешь по нему?» — спросила Хуана, прикасаясь к животу, в котором уже кувыркалась Каталина, будущая жена Педро Тельес-Хирона, герцога Осуны.

Дмитрий Лихачев, Александр Панченко, Наталья Понырко, «Смех в Древней Руси»

На основании одного только Первого послания Грозного Курбскому можно составить довольно полный список его излюбленных ругательств: «батожник», «бедник», «бес», «бесовский», «бесовское злохитрие», «бешеная собака», «злобесное умышление», «злобесовские советники», «злобесное хотение», «злобесовский», «злобесный разум», «окаянный», «паче кала смердяй», «пес», «пес смердящий», «прокаженный», «псово лаяние», «собака», «собацкий», «собацкое умышление», «собацкое собрание», «совесть прокаженная» и проч.

Джордж Сондерс, «Купание в пруду под дождём»

Некоторое время нам предстоит провести в пространстве, где, по умолчанию, считается, что, как писал великий мастер русского рассказа Исаак Бабель, «никакое железо не может войти в человеческое сердце так леденяще, как точка, поставленная вовремя».

Пип Уильямс, «Потерянные слова»

— Доктор Мюррей сказал, что вы с Бет плодливо поработали, — с важностью заявила я.

Эдуард Кочергин, «Ангелова кукла. Рассказы рисовального человека»

Племянницу свою Дашку ругала в сердцах «островной доступницей» и «мечтой кобелёвой», а её подружек — «ширинкиными мочалками».

Андрей Синявский, «Прогулки с Пушкиным»

Не этому ли колебанию между религией и эротикой (а может быть, их сочетаниям в разных дозах и формах) мы обязаны сиянием, которое как бы исходит от лица художника и его творений, специфическим ароматом, душистостью (к чему так чувствительны, по-пчелиному, женщины)?

Анатолий Мариенгоф, «Роман без вранья»

Фантасмагория неправдоподобнейшая.

Трумен Капоте, «Другие голоса, другие комнаты»

А через дорогу, особняком, стоят еще два строения: тюрьма и высокий пьяненький дом рыжего цвета.

Эдуард Кочергин, «Ангелова кукла. Рассказы рисовального человека»

А вы, босяки деревяннодолбаные, чего открыли свои хохоталки?

Игорь Гергенрёдер, «Русские эротические сказы»

Мельницы ставит, гурты скота закупает; промышленный стал человек.

Эдуард Кочергин, «Ангелова кукла. Рассказы рисовального человека»

Не случайно этих злоязычниц Царь Иванна ругала «вертикально лающими собаками».

Александр Жолковский, «Эросипед и другие виньетки»

Правду говорить легко и приятно, тем бо­лее — нарциссическую.

Михаил Шишкин, «Венерин волос»

Стало беззаботно, восхитительно.

Виктор Меламед, «Машинерия портрета»

Он может быть каким угодно, только не никаким.

Эдуард Кочергин, «Ангелова кукла. Рассказы рисовального человека»

Во я с кем злоупотребилась бы шумно!

Михаил Елизаров, «Земля»

Томно-липкий её, тянущийся взгляд опутывал, точно паучья секреция.

Максим Семеляк, «Средняя продолжительность жизни»

— Пошли со мной, несамостоятельное существо, — скомандовала она.

Мария Семёнова, «Волкодав»

Она была невероятно, просто бессовестно хороша.

Умберто Эко, «Имя розы»

Сальватор побледнел — вернее сказать, смуглая звероподобная рожа его посерела.

Александр Маркин, [Дневник 2002-2006]

И я не знал, куда мне спрятать свой похотливый взгляд.

Альберто Мангель, «История чтения»

История чтения эклектична.

Виталий Пуханов, «Родина прикажет есть говно»

Прошлое говномерно затопило настоящее и перетекло за горизонт будущего.

Алексей Иванов, «Вегетация»

Бродяга говорил точно робот — каким-то истраченным голосом.

Гайто Газданов, «Эвелина и её друзья»

То, что его резко отличало от других, это была его необыкновенная, непобедимая скупость.

Алексей Шельвах, «Приключения англичанина»

Из бледной блокадной поганки развился Антон в неожиданно огромного румяного отрока.

Юрий Олеша, «Ни дня без строчки»

Лицо у него немного собачье, облезлое, с нависшими по обеим сторонам губ колбасами щек.

Ёко Огава, «Полиция памяти»

И, презрительно хрюкнув, отшвырнул мою рукопись в сторону.

Александр Архангельский, «Бюро проверки»

Щедр и милостив Господь, долготерпелив и многомилостив!

Мишель Пастуро, «Бестиарии Средневековья»

Таких людей называют «переменчивыми» (divers) — словом, которое, с точки зрения человека Средневековья, несло сугубо негативную окраску.

Барри Хьюарт, «Мост птиц»

Я улыбнулся молодой девушке, чья семья попала в щупальца ростовщика и чья красота была обречена прозябать в объятиях пожилого господина с парой блистающих свинячьих глазок, лысым пятнистым черепом, острым загнутым носом, больше похожим на клюв попугая, огромными отвислыми губами верблюда и двумя поникшими слоноподобными ушами, из которых торчали густые серые пучки грубых волос.

Александр Гольдштейн, «Спокойные поля»

Обладатель приличного сексуального аппетита, Портнов не рассчитывал на благосклонность лапочек, кисок, милашек, пленявших его много больше, чем заслуживали их совокупные прелести, но и в другом лагере, в мире сообразительных зубрилок не нашлось ни одной, умеющей выслушать задиристого и надменного недомерка с водянистыми глазками под окулярами толщиною в хрустальное блюдце.

Александр Гольдштейн, «Спокойные поля»

Стихи, аккуратная рябь, рифма к рифме, почти без верлибров, на желтоватой обойного сорта бумаге, учат стоическому превозмоганию жизни, которой прекрасность в мужеском мужестве, в женском неуклоненьи в коварство, кажут кукиш деспотам, поют одержимость, экстаз — шестнадцать со скрежетом, с диковатым альтовым подвоем (одно на весь вечер хлыстовство) строк о нестинарах, пляшущих на раскаленных углях.

Александр Малышкин, «Падение Даира»

Стыли раскрытые рты, разверстые неподвижные зрачки, восковые от голубых светов лица.

Эдуард Кочергин, «Ангелова кукла. Рассказы рисовального человека»

Хороший карманник с отнеженными в воде руками через материал одежды определяет наличие в карманах денег.

Александр Гольдштейн, «Спокойные поля»

Миловались весь вечер, вчетвером с нею и девочками, он обожал (пригодно лишь парфюмерное, галантерейное слово, иной, чем у ровной любви, несмиряемый градус) ее и детей, передо мной была редкость, почти аномалия, интенсивное счастье счастливого человека в опасной, обескураживающей откровенности.

Александр Гольдштейн, «Спокойные поля»

Ей было шестнадцать округлых, припухлых, янтарных, ни в чем не замешанных, ни в чем не погрязших, трогательно не сознающих своей неискоренимой порочности, первобытной невинности, шестнадцать девчоночьих босиком и в браслетах, дикарских и вышколенных в аскезе, воспитанных так, как целую вечность уже не воспитывают в католических пансионах богатеньких дочек, — пряный контраст к Эн Барке, кузине и опекунше с ее уравновешенной, незапоминающейся красотой.

Чжан Юэжань, «Кокон»

Вязкая влага всё прибывала, она облизывала наши раскаленные границы, и по телу разбегались судороги.

Михаил Елизаров, «Земля»

Алина, конечно же, догадывалась о моей деревянной влюблённости, но принимала её как скучную данность.

Михаил Елизаров, «Земля»

— Ты ж парадигма бинарная! – трогал Алину за подбородок, поглаживал по худенькой шее.

Максим Семеляк, «Средняя продолжительность жизни»

Лежа на верхней полке в душном углекислом купе, обычно притворяешься спящим, чтобы не общаться с попутчиками, и истерзанными речами тех, что снизу, мозг постепенно начинает дорисовывать телесный облик незримых говорунов.

Елена Хаецкая, «Падение Софии (русский роман)»

Смех у нее был горловой, воркующий.

Виктор Шкловский, «Жили-были»

Пели романсы и недавно родившиеся горластые граммофоны, которые, откинув тонкую шею, широко открывали рот, как будто показывали красножестяную глотку врачу.

Елена Хаецкая, «Падение Софии (русский роман)»

Пусть я милашка и душка, но я храбрый милашка и неустрашимый душка.

Максим Семеляк, «Средняя продолжительность жизни»

Заводить домработницу представлялось мне занятием унижающим и унизительным одновременно.

Александр Архангельский, «Бюро проверки»

Мы возобновили клочковатый разговор.

Абрахам Вергезе, «Рассечение Стоуна»

Нет, это был какой-то расхристанный, взбудораженный прощелыга, неизвестно как пробравшийся в операционную.

Умберто Эко, «Имя розы»

А под пятами этих старцев, и выгибаясь над ними, и поверх престола, и над евангелическою четвернею, сплетаясь в симметрические струи, почти не разнствуя между собой из-за роскошества тончайшей художности, сводящей разномастные их свойства к великолепнейшему тождеству, к разной равности и равной разности их, единых в инаковости и инаких в единстве, в семейственном содействии, в совершенной соразмерности сочленений, в сопряженности соцветий, как созвездие сладчайшего созвучия и связанности мастей по существу сторонних, как сочетание соприродное сонму струн цитры, как согласная и согранная, сопредельная соседственность, сродненная существенной нутряной силою, сосредоточенной на единообразии смысла даже в самой сумасшедшей игре разнообразного, как узорочье и соположение созданий взаимно несоединимых, однако, соединяющихся во взаимности, как плод любовного союза, заключаемого всесильным советом, равнозначно и небесным и светским (наикрепчайшая, вековечная сопряженность мира с любовью, с добродетельностью, со строем, с могуществом, с правопорядком, с первопричиной, с жизнью, со светом, с сиянием, с видом и с образом), как многоразличное единство, ослепляющее блистательной обработкою, сообщающей стройную форму соразмерно расположенной материи, — так сплетались и переливались между собою всевозможные соцветия и листья, и лозы, и отростки, и побеги любых растений, которыми украшаются сады земные и сады небесные: и фиалка, и ракитник, и повилика, и лилия, и бирючина, и нарцисс, и лотос, и аканф, и душистая кассия, и мирра, и смолистый бальзамин.

Эрнест Хемингуэй, «Прощай, оружие»

Он был из тех стандартизованных героев, которые на всех нагоняют скуку.

Эмили Сент-Джон Мандел, «Станция Одиннадцать»

По сути, он высокофункциональный лунатик.

Исаак Башевис Зингер, «Друг Кафки»

Гамлет одноклеточный!

Донна Тартт, «Тайная история»

Мне подумалось, что она очень красива — тревожной, почти средневековой красотой, уловить которую не смог бы глаз случайного наблюдателя.

М. Л. Рио, «Словно мы злодеи»

Всю вторую половину октября небо было грозное, цвета синяка, и Гвендолин каждое утро встречала нас словами: — Что за отвратительно шотландская у нас погода!

Михаил Елизаров, «Земля»

Голубоглазенькая, лёгкая старушка.

Виктор Вилисов, «Постлюбовь. Будущее человеческих интимностей»

Паскаль Брюкнер в книге Perpetual Euphoria: On the Duty to Be Happy пишет, что «нет ничего более неопределённого, чем счастье, этого проституированного, потасканного слова, ядовитого до краёв, которое хочется только исключить из языка».

Александр Малышкин, «Падение Даира»

Эшелоны шли с севера, из России, из городов: в городах были голод и стужа, топили заборами, лабазы с былым обилием стояли наглухо забитые, стекла выбиты и запаутинены, базары пусты и безлюдны.

Владимир Набоков, «Волшебник»

Когда же завыло впереди, за горбом боковой улицы, и выросло, одолев подъем, распирая ночь, уже озаряя спуск двумя овалами желтоватого света, готовое низринуться, — тогда, как бы танцуя, как бы вынесенный трепетом танца на середину сцены, — под это растущее, руплегрохотный ухмыш, краковяк, громовое железо, мгновенный кинематограф терзаний, — так его, забирай под себя, рвякай хрупь, — плашмя пришлепнутым лицом я еду, — ты, коловратное, не растаскивай по кускам, ты, кромсающее, с меня довольно, — гимнастика молнии, спектрограмма громовых мгновений, — и пленка жизни лопнула.

Борис Виан, «Пена дней»

— Я решил и на этот раз не отступать от традиций великого Гуффе и приготовить молочного колбасенка в мускатном портвейне по-экзотически.

Ладислав Клима, «Страдания князя Штерненгоха»

Например, основала тайное общество самых красивых женщин и юношей, которое занималось садизмом, флагелляциями, мазохизмом, лесбиянством, фантастическими мастурбациями, содомией, сношениями с различными металлическими, движущимися чудовищами, кошмарными восковыми фигурами, даже, говорят, с настоящими привидениями и т. д. и т. п.

Леонид Рахманов, «Полнеба»

Настроение домашнее, осеннее, длинное.

Андрей Белый, «Петербург»

Жители островов поражают вас какими-то воровскими ухватками; лица их зеленей и бледней всех земнородных существ; в скважину двери проникнет островитянин — какой-нибудь разночинец: может быть, с усиками; и того гляди выпросит — на вооружение фабрично-заводских рабочих; загуторит, зашепчется, захихикает: вы дадите; и потом не будете вы больше спать по ночам; загуторит, зашепчется, захихикает ваша комната: это он, житель острова — незнакомец с черными усиками, неуловимый, невидимый, его — нет как нет; он уж — в губернии; и глядишь — загуторят, зашепчутся там, в пространстве, уездные дали; загремит, загуторит в уездной дали там — Россия.

Андрей Белый, «Петербург»

Изморось поливала прохожих: награждала их гриппами; вместе с тонкою пылью дождя инфлуэнцы и гриппы заползали под приподнятый воротник: гимназиста, студента, чиновника, офицера, субъекта; и субъект (так сказать, обыватель) озирался тоскливо; и глядел на проспект стерто-серым лицом; циркулировал он в бесконечность проспектов, преодолевал бесконечность, без всякого ропота — в бесконечном токе таких же, как он, — среди лета, грохота, трепетанья, пролеток, слушая издали мелодичный голос автомобильных рулад и нарастающий гул желто-красных трамваев (гул потом убывающий снова), в непрерывном окрике голосистых газетчиков.

Андрей Битов, «Пушкинский дом»

Вот они стоят, неузнаваемые, лысоватые, одутловатые, сороковатые — э-ле-гантные: все-таки раньше других пестовали свой вкус…

Андрей Битов, «Пушкинский дом»

Их дом, построенный по проекту известного Бенуа, с изяществом и беспечностью, характерными для предреволюционного модерна; дом, где не было, казалось, ни одного одинакового окна, потому что квартиры строились по желанию заказчика, и — кому какое хотелось: кому узкое и высокое, кому — фонарь, а кому и круглое, — вне всякой симметрии и, однако, с каким-то, с легкостью давшимся, чувством целого; дом с тем навязчивым, как детство, господством водорослевых линий «либерти» — в лепке, в решетках балконов и лифтов, с местами уцелевшими мирискусническими витражами, — этот милый дом был населен многочисленной профессурой: вымирающими старцами и их деканствующими детьми и аспирантствующими внуками (хоть и не во всех семьях преемственность складывалась столь успешно), — потому что по соседству располагались три высших учебных заведения и несколько научно-исследовательских.

Юрий Мамлеев, «Шатуны»

Песня была бессмысленно-уголовная.

Алексей Винокуров, «Люди Черного Дракона»

Говорили, что упала с неба на Питер и Москву блудная звезда полынь, и источники вод сделались горьки, а все голожопые, сколько их ни есть в России, восстали за лучшую жизнь.

Алексей Иванов, «Вегетация»

Костик был высокий, тощий, голенастый, длиннорукий, сутулый, весь какой-то разболтанный.

Эдуард Кочергин, «Ангелова кукла. Рассказы рисовального человека»

Толстая, но еще недопечённая девка, с маленькими бегающими глазками на розовом мякише лица.

Игорь Гергенрёдер, «Русские эротические сказы»

Народ говорил: ох, шлёпистые девки!

Игорь Гергенрёдер, «Русские эротические сказы»

Брюнетка с шельмецки-лукавым прехорошеньким личиком, колыхая передо мной крупными грудями, спрашивает, отчего я не пою?

Александр Архангельский, «Бюро проверки»

Страдающий архитектурным сколиозом, простроченный трамвайными путями, этот город корчился, гремел, чадил, но стоило свернуть в очередной кривоколенный переулок, и ты погружался в последний покой, где безраздельно царили старухи.

Андрей Левкин, «История жолтого цвета»

Где-то под Кинешмой кончились сигареты, пользуясь твоим женским полом отправляю тебя в тамбур стрельнуть их у какого-нибудь господина; господин я, выйдя следом через полторы минуты, чтобы ты не успела докурить, вижу военный, в расстегнутом кителе, в зеленой рубашке, расстегнутой, с галстуком наискосок, погоны сползают с плеч, он трется спиной о стену, рубит наотмашь воздух, будто ему поможет: по крайней мере — рассказывать о своей жизни, что он и делает, оканчивая ее к Вышнему Волочку, сходя на полустанке, где опять жирные огни среди угловатых теней, тяжелое здание, наверное — пакгауз, и тяжелое гудение скрытной, непременно — военной техники, будто точно именно здесь точка, откуда в военных целях управляют погодой — раз уж он был военным, оставившим нам остававшиеся у него папиросы, которых — увы — от его долгой исповеди осталось уже ничего, так что опять посылать тебя в другой тамбур повторять историю заново, а военный, сойдя, удаляется в эпицентр земляного звука, откуда руководят погодой, обычно не имея к нам отношения, но где в бункерах припасены туманы, циклоны, тайфуны, песчаные бури, выходящие по вертикали из шахт, и они еще смогут настичь нас под Самарой, под Нижним Новгородом, где мы на автобусе с поезда поедем на дебаркадер, чтобы уплыть в сторону Казани.

Елена Хаецкая, «Падение Софии (русский роман)»

Развивать умственные способности молодых людей и наполнять быстротекущее время их жизни изучением материала, который никогда не будет иметь практического применения, — разве не такова истинная задача каждого академиста?

Юрий Каракур, «Фарфор»

Из-за стола торчит крепкая огородная пенсионерка, летом собравшая хороший урожай.

Василий Розанов, «Люди лунного света»

Земледелие есть типичное муже-бабное дело, содомическое и уранистическое.

Виктор Шкловский, «Жили-были»

В холодном, пустом зале, где было семь градусов — старых, крупных реомюровских градусов, — мама вече­ром пела у рояля и плакала.

Маршалл Маклюэн, «Понимание медиа»

Человек должен служить своей электрической технологии с такой же сервомеханической преданностью, с какой он прежде служил своей рыбачьей лодке, своему каноэ, своей типографии и всем прочим расширениям своих физических органов.

Алексей Шельвах, «Приключения англичанина»

Узкобедрые, узкоплечие, грудка как у птички, старому солдату и подержаться не за что, голосишко пискляв, но, по заверению пустозвонов, воистину ангельского звучания.

Евгений Замятин, «Бич божий»

Горькая, зеленоватая луна в небе, облитые бледным светом поля под Флоренцией, темные, ничком, трупы, фонарь над лотком ночной торговки, красное зарево позади замка св. Ангела, гогочущая римская толпа, пьяный бородатый монах, пляшущий на бочке, грохот рушащейся в огонь крыши, сквозь огонь — черные человеческие волны, несущиеся с Востока, попавший под ноги щенок с вывернутым ухом, этот раздавленный щенок, и Басс, и сам Приск, непонятно слитые в одно живое существо, розовый попугай на руке у слепого солдата, боль от звона брошенной ему монеты, голос, выкрикивающий объявление о завтрашнем триумфе, Пасифая-Плацидия на четвереньках — голая, мерзкая, прекрасная…

Александр Маркин, [Дневник 2002-2006]

Стоя на скользкой остановке, я даже подумывал о том, чтобы столкнуть одну крайне неприятную старушку под трамвай, сымитировав несчастный случай, и лишь бесконечное человеколюбие не позволило мне совершить злодейский поступок.

Александр Жолковский, «Эросипед и другие виньетки»

Ему вскоре предстоял уход в отставку (в Англии обяза­тельный), и они с Шилой подумывали, не пересе­литься ли им тогда в Польшу, где на его скромную по английским масштабам пенсию можно будет чувствовать себя обеспеченными и без особых тревог «start slowly sinking down to death» («начать медленный спуск к смерти»), как с по-английски безупречной двойной аллитерацией, на s и на d (вполне, кстати, в духе аллитерационной сомалийской поэзии), мечтательно закончила Шила.

Елена Хаецкая, «Падение Софии (русский роман)»

Ну, еще что скажешь, ты, бланманже трясучее?

Михаил Шишкин, «Буква на снегу»

И время в твоих романах — та самая размазанная каша — хорошо размешанное, наваристое, русское время, заваренное на крови.

Андрей Платонов, «Рассказ не состоящего больше во жлобах»

А через месяц я все-таки женился, не потому, что надобность особая была, а давали мануфактуры, самовар, койку большую, скатерти, посуду всякую, обмемблирование и прочий семейный причандал.

Константин Вагинов, «Козлиная песнь»

Стена напротив дивана увешана и уставлена была причудливейшими произведениями барокко: табакерками, часами, гравюрами, сочинениями Гонгоры и Марино в пергаментных, в марокеновых зеленых и красных переплетах, а на великолепном раскоряченном столике лежали сонеты Шекспира.

Андрей Синявский, «Прогулки с Пушкиным»

Но, заметим, вся эта развесистая клюква, — нет! — ёлка, оплетённая золотой дребеденью (её прообраз явлен у лукоморья, в прологе, где изображён, конечно, не дуб, а наша добрая, зимняя ель, украшенная лешими и русалками, унизанная всеми бирюльками мира, и её-то Пушкин воткнул Русланом на месте былинного дуба, где она и стоит поныне — у колыбели каждого из нас, у лукоморья новой словесности, и как это правильно и сказочно, что именно Пушкин ёлку в игрушках нам подарил на Новый год в первом же большом творении), так вот эта ёлка, эта пальма, это нарочитое дезабилье романтизма, затейливо перепутанное, завинченное штопором, турниры в турнюрах, кокотки в кокошниках, боярышни в сахаре, рыцари на меду, медведи на велосипеде, охотники на привале — имеют один источник страсти, которым схвачена и воздета на воздух, на манер фейерверка, вся эта великолепная, варварская требуха поэмы.

Марина Степнова, «Женщины Лазаря»

У окна маялась бесцветная девочка, даже не девочка — девченыш, мышиные волосы стянуты в жидкую балетную шишку, личико — в гримасу настороженной вежливости.

Алексей Шельвах, «Приключения англичанина»

Ведь как пустозвоны описывают идеальных-то своих: оные обязательно блондинки с белым высоким лбом, уста алые, зубки перловые, глаза лучезарны, а кожа столь прозрачна, что сквозь даму предметы просвечивают.

Владимир Набоков, «Волшебник»

Девочка в лиловом, двенадцати лет (определял безошибочно), торопливо и твердо переступая роликами, на гравии не катившимися, приподнимая и опуская их с хрустом, японскими шажками приближалась к его скамье сквозь переменное счастье солнца, и впоследствии (поскольку это последствие длилось) ему казалось, что тогда же, тотчас, он оценил ее всю, сверху донизу: оживленность рыжевато-русых кудрей, недавно подровненных, светлость больших, пустоватых глаз, напоминающих чем-то полупрозрачный крыжовник, веселый, теплый цвет лица, розовый рот, чуть приоткрытый, так что чуть опирались два крупных передних зуба о припухлость нижней губы, летнюю окраску оголенных рук с гладкими лисьими волосками вдоль по предплечью, неточную нежность еще узкой, уже не совсем плоской груди, передвиженье юбочных складок, их короткий размах и мягкое впадание, стройность и жар равнодушных ног, грубые ремни роликов.

Евгений Замятин, «Герберт Уэллс»

В молодости жизнь дала Уэллсу слишком много и слишком ощутительных пинков, чтобы он мог забыть их.

Михаил Елизаров, «Земля»

И негодующий змеиный шёпот отца: — Маш-ша, неуш-ш-шели ты хочеш-ш-шь, чтобы они сделали из меня посмеш-ш-шищ-ще!..

Евгений Водолазкин, «Лавр»

Но любовь (Строев взмахнул руками) — это такое всепоглощающее чувство, от которого, как я понимаю, просто судорогой сводит.

Виктор Меламед, «Машинерия портрета»

Я встречал (среди людей) волоокого медведя и по-кошачьи изящную морскую свинку.

Мадлен Миллер, «Цирцея»

По правде говоря, свиньи из людей никудышные.

Александр Архангельский, «Бюро проверки»

А на приземлённых нижних полках, всяк сверчок знай свой шесток, толпились новомодные романы, начиная с итальянского издания «Il nome della rosa» филолога-медиевиста Эко («и как ему только не стыдно, казалось, серьёзный учёный») и кончая самиздатскими романами Войновича, Аксёнова, покойного Домбровского.

Максим Семеляк, «Средняя продолжительность жизни»

Я шел по городку, как по интим-салону, прикидывая, как неизмеримо сладка должна быть связь между запущенностью и распущенностью, когда все такое однокоренное, одномоментное, из одного гнезда, вихляющее и волнующее.

Джон Шемякин, «Дикий барин в домашних условиях»

Истошная женская красота делает меня беспомощным.

Александр Маркин, [Дневник 2002-2006]

Но они, конечно, безуспешно пытаются помрачить мое сознание своими женскими достоинствами: моя пидорастическая злобность, отягощенная мизантропией и болезнью желчного пузыря, при виде студентки, выкладывающей во время ответа свои груди предо мной на стол, усиливается пропорционально размеру груди.

Александр Чудаков, «Ложится мгла на старые ступени»

По эффекту это было сопоставимо только с выступленьем на районной олимпиаде Гали Ивановой, которая, читая «Бородино», при стихе «Земля тряслась, как наши груди» приподняла и потрясла на ладонях свои груди — мощные, рубенсовские, несмотря на юный возраст их обладательницы.

Линор Горалик, «Недетская еда»

Так вот, о книгах этих можно много говорить, но больше всего потрясла меня указанная на обложке специальность руководительницы издания Ниониллы Самухиной: «Соитолог, специалист по славянскому соитию».

Александр Гольдштейн, «Спокойные поля»

Ах, ничего удивительного, у всех наших единственно-личный предлог и единый удел: простой, аграфия, замерзание клавиатуры и пальцев — общая участь медленных, грустных точильщиков, отказавшихся выполнять срочный план, засорять ноосферу, становиться погаными профи, в год по роману.

Константин Вагинов, «Козлиная песнь»

Идут они, лысый и маленькая, а вокруг магазины правительственные.

Андрей Синявский, «Прогулки с Пушкиным»

Безупречный пушкинский вкус избрал негра в соавторы, угадав, что чёрная, обезьянообразная харя пойдет ему лучше ангельского личика Ленского, что она-то и есть его подлинное лицо, которым можно гордиться и которое красит его так же, как хромота — Байрона, безобразие — Сократа, пуще всех Рафаэлей.

Леонид Зорин, «Ничего они с нами не сделают»

Соломенного цвета волосенки, ровно зачесанные назад, крохотный лобик, кроличьи глазки, невыразительные черты, пустое портяночное лицо под стать его портяночной речи — достойный плод советской селекции, куда ни глянь — его близнецы.

Леонид Зорин, «Ничего они с нами не сделают»

Впоследствии я прочел у Репина восхитительную по точности фразу: «Эти отродья татарского холопства воображают, что они призваны хранить исконные русские идеи...»

Дмитрий Иванов, «Пиар добра или как просрать всё»

Пилоты стали уходить из авиации, потому что платили им мало, и кобылы, то есть, девушки, перестали любить пилотов, простых романтиков.

Михаил Гаспаров, «Записи и выписки»

Сон в ЦГАЛИ: начало исторического романа — по правилам римского цирка, где гладиаторы бились разнооружные, а звери разнопородные, император Нерон приказал устроить битву мушкетеров с ланцкнехтами, и она имела едва ли не больший успех, чем прошлогодняя травля меловых динозавров с юрскими; но затем, когда стало сниться, что на следующие игры был назначен бой кирасиров с кассирами, то я заволновался, проснулся и вновь оказался сидящим над поздним Андреем Белым.

Венедикт Ерофеев, «Бесполезное ископаемое»

Как у тургеневских девушек — страсть к чему-то нездешнему, зыбкому, к чему-то коленно-локтевому.

Лора Белоиван, «Маленькая хня»

В небе мастурбировала поганка-луна, расплескивая на рельсы какую-то дрянь.

Александр Гольдштейн, «Спокойные поля»

Так в деятельных мечтаниях сидел на берегу, воображая то златочерепитчатые кровли, краской светящейся венские, но жарче и ярче, то глазастого, в яблоках, олененка из чащи, не подсудного королевской охоте с ее треугольными выстрелами и пороховыми подушечками, облачками на гобеленах, то солнечный столп, гравированный стихотворными величаниями, — воображать значило видеть воочию сотворяемое, на склоне речном, у отверзтой могилы.

Джон Барт, «Химера»

Не знаю, что видит Зевс, а вот я видел (в лапшу, разумеется, порубленными, словно руны на дубовых листьях моей рассеянной дочки или перепутанные биты спутниковой фотографии) и нос, и корму всего судна человеческой истории; прихлопывая пауков и отдирая от себя пиявок в Алейских низинах, я вполне понятным образом пришел к желанию покинуть не только это конкретное болото, но и вообще все греческие мифы — утомительный каталог насилий, перечень мелочных ровностей, список захватов власти — мраморноколонное гетто бессмертных.

Надя Делаланд, «Рассказы пьяного просода»

Солнце затопило колодец двора, и сиренево-розовато-серые голуби, несмотря на громоздкость прилагательного, определяющего их цвет, легко скользили в пыльных лучах, то усаживаясь нотами на провода, то спускаясь к черепаховому люку, на котором с миром покоился внушительных размеров кусок черствого позеленевшего хлеба.

Донна Тартт, «Щегол»

А уж если он был в плохом настроении — то есть почти всегда, — ходил встрепанный, красноглазый, в таком мятом костюме, будто он в нем катался по полу, и источал такую нечеловеческую застылость, словно какой-то предмет под давлением, который вот-вот взорвется.

Марина Степнова, «Женщины Лазаря»

Она не выносила Линдта так, как некоторые не выносят змей, тараканов или даже вовсе невиннейшие вещи вроде голых полупрозрачных птенцов, высунувших из гнезда скрипучие зияющие жерла.

Александр Жолковский, «Эросипед и другие виньетки»

Я хорошо помню ее извилистый нос, стервозное лицо и инквизиторские манеры.

Иосиф Бродский, Less than one

Все это выглядело бы чистым абсурдом, если бы не те ранние утра, когда, запив свой завтрак жидким чаем, я догонял трамвай, чтобы добавить еще одну вишенку к темной людской грозди, свисавшей с подножки, и плыл сквозь акварельный розово-голубой город к конуре-проходной.

Лора Белоиван, «Южнорусское Овчарово»

Дурдом же в Овчарове просто обязан был появиться рано или поздно, потому что где ему быть, если не здесь, где пятьдесят процентов населения странные, а вторые пятьдесят — странноватые.

Павел Кушнир, «Русская нарезка»

Запах твёрдый, постоянный, настоящий дух бомжа.

Владимир Набоков, «Лекции по зарубежной литературе»

Хороший читатель, читатель отборный, соучаствующий и созидающий, — это перечитыватель.

Венедикт Ерофеев, «Бесполезное ископаемое»

Степан Трофимович: «К тому же Россия есть слишком великое недоразумение, чтобы нам одним его разрешить, без труда и немцев».

Константин Вагинов, «Козлиная песнь»

Это всё перпендикулярная любовь.

Татьяна Замировская, «Земля случайных чисел»

Он не врал: как-то на игре он поцеловал одну девушку за портьерой, дальше этого у них дело не пошло, и той же ночью он проснулся на терпкий, макрелевый запах лжи, дождя и велосипедного масла, по которому он скользил, будто заколдованная черепаха, до заветной тугой двери, которую взломал легко и весело, как консервную банку, выпив весь сок, весь рыбий жир, воловьи жилы, волосяной шар и жаркий пузырчатый плач, и он весь был чей-то мяч, который всю ночь прыгал и тонул в реке, — тогда он проснулся весь в крови (первый раз за всю игру), в веселом полудетском забытьи бормоча фразу «пусть утонет в речке мяч, пусть утонет в речке мяч», пока не подошел к зеркалу и не увидел, что он и есть речка и мяч в нее уже давно весь погрузился и целиком утонул, несмотря на то, что он в тысячи тысяч раз больше самой речки.

Надя Делаланд, «Рассказы пьяного просода»

Скрюченные длинные мысли волочились за ним по пыльному асфальту, подскакивая на неровностях.

Дмитрий Иванов, «Пиар добра или как просрать всё»

Яша очень плохо отзывался о прорабе перестройки, называл его не иначе как «ебучий председатель колхоза» и «кубаноид хуев».

Саша Соколов, «Палисандрия»

Продутый умеренными ветрами, Эмск возник перед дядей своей юго-западной панорамой — дохнул на него городской распутицей, неуютом складских помещений, жилищ, больничной карболкой, строительными работами, хлебной гарью, квашениями и солениями, ворванью и рогожами, бьющимся на веревках бельем, пищевыми отбросами, дегтем, свалкой, патокой и пенькой — заторчал фабричными трубами — трубами механических мастерских и пекарен — котелен — слесарен — ржавыми шпилями и крестами — куполами и башнями — и весь преломился он в лужах — в сточных канавах — в сочащейся из-за горизонта тягучей, времяобразной, как жизнь, реке цвета сукровицы и разбавленного спекулянтами кваса.

Линор Горалик, «Недетская еда»

Похабщина, порнография отвратительная, черная грязная, несусветная, от которой хочется закрыть глаза и послать собеседника прополоскать себе рот спиртом — это когда хуй называют «жезлом жизни».

Марина Степнова, «Женщины Лазаря»

У стола, в лужице света, едва просочившейся из-под абажура маленькой лампы, свесив непослушную голову на крупные лапы, дремал фельдшер, можно даже сказать — фельдшеренок лет двадцати, оставленный, видимо, для того, чтобы сановная вдовица не натворила на радостях еще каких-нибудь дел.

Андрей Синявский, «Прогулки с Пушкиным»

Останутся вертлявость и какая-то всепроникаемость Пушкина, умение испаряться и возникать внезапно, застегиваясь на ходу, принимая на себя роль получателя и раздавателя пинков-экспромтов, миссию козла отпущения, всеобщего ходатая и доброхота, всюду сующего нос, неуловимого и вездесущего, универсального человека Никто, которого каждый знает, который всё стерпит, за всех расквитается.

Мария Степанова, «Фокус»

Однажды, когда местная лиса загрызла местного лебедя прямо на глазах у детей, игравших в прибрежной траве, за общим столом обсуждалась ее беззастенчивость и кто-то высказал мнение, что такое поведение недопустимо и надо что-нибудь сделать.

Харуки Мураками, «Хороший день для кенгуру»

Однажды погожим апрельским утром на узкой улочке Харадзюку я повстречался со стопроцентной девушкой.

Стивен Фрай, «Пресс-папье»

Как человек, проведший всю свою жизнь — жизнь мальчика, мужа и бесноватого старого дурака — снаружи и внутри образовательных заведений, я, наверное, последний, от кого можно ожидать относящихся до них полезных советов.

Татьяна Замировская, «Земля случайных чисел»

Чай горький! – отчаянно и беспомощно пищала Саша из спальни, и Павлик снова бежал к ней, выхватывал из ее рук зловредного чайного врага, безуспешно пытался гладить Сашу по жирной голове, отчего она дергалась, визжала и кричала что-то про хищную птицу Павла, уже кружащую над сладкой искушающей падалью.

Анатолий Мариенгоф, «Роман без вранья»

В раскрытое окно лезет солнце и какая-то незатейливая, подглуповатенькая радость.

Владимир Набоков, предисловие к русскому переводу «Лолиты»

Телодвижения, ужимки, ландшафты, томление деревьев, запахи, дожди, тающие и переливчатые оттенки природы, всё нежно-человеческое (как ни странно!), а также всё мужицкое, грубое, сочно-похабное, выходит по-русски не хуже, если не лучше, чем по-английски; но столь свойственные английскому тонкие недоговорённости, поэзия мысли, мгновенная перекличка между отвлеченнейшими понятиями, роение односложных эпитетов — всё это, а также всё относящееся к технике, модам, спорту, естественным наукам и противоестественным страстям — становится по-русски топорным, многословным и часто отвратительным в смысле стиля и ритма.

Андрей Сергеев, «Альбом для марок»

Тупой свет дня сквозь сроду не мытые окна.

Максим Кич, «Большой дом»

Вид у пса такой, как если бы мама его была немецко-фашистской овчаркой, а папа — бульдозером.

Владимир Набоков, «Другие берега»

Местное татарское правительство смели новенькие советы, из Севастополя прибыли опытные пулеметчики и палачи, и мы попали в самое скучное и унизительное положение, в котором могут быть люди, — то положение, когда вокруг все время ходит идиотская преждевременная смерть, оттого что хозяйничают человекоподобные и обижаются, если им что-нибудь не по ноздре.

Марианна Гейде, «Энтропия»

В бесцветной бутылке четыре бесцветных глотка.

Кира Ярмыш, «Невероятные происшествия в женской камере №3»

Бывают на свете конопатые богини?

Татьяна Замировская, «Земля случайных чисел»

Женщина с раздутыми артритными локтями ковыряла ложкой недееспособную, надорванную тефтелю так, словно тефтеля страдала и ее было необходимо добить, но тефтеля уворачивалась, элегантным конькобежцем ловко скользила по кровавой подливке к серебристому льдистому краешку, потому что не чувствовала боли, не понимала своего положения.

Андрей Синявский, «Прогулки с Пушкиным»

На тоненьких эротических ножках вбежал Пушкин в большую поэзию и произвел переполох.

Владимир Сорокин, «Теллурия»

Руки этих зверей двуногих по локти в крови.

Мария Степанова, «Памяти памяти»

Степановы с их безлицым первостепаном (греческое стефанос — венок — стерлось до неразличимости) особых примет не имели.

Дмитрий Чернышев, «Как люди думают»

В Японии существовал особо изощренный способ выбивания денег из должника: к нему в дом отсылали крикливую бабу (цуки-ума), которая проживала с должником до тех пор, пока тот не расплатится.

Чжан Юэжань, «Кокон»

У покореженных людей и любовь покореженная.

Константин Вагинов, «Козлиная песнь»

Ничего вы, мой друг, не понимаете, ползающее вы животное.

Павел Пепперштейн, «Эксгибиционист»

Maybe я еще сниму сериал — черно-белый, визуально-выпуклый, по-родченковски четкий, по-хичкоковски емкий, просветленно-зловещий, эйфорически-мрачный, метафизический детектив о похождениях хрупкой инопланетянки, сделавшейся наложницей французского короля Людовика Шестнадцатого, который теряет шестнадцать своих золотых голов на якобинской гильотине (шестнадцать золотых груш!), но, потеряв все свои ароматные головы, он возрождается больным марксистом на заре Великой Зимы, на заре Вечной Революции…

Владимир Сорокин, «Теллурия»

И — прочь пуховый платок, и — змеиная лава волос, и — духи, резкие, как она сама.

Линор Горалик, «Как нам всем научиться читать, что написано?»

Вы не поверите, но предложение — это не набор знакомых вам слов, а такая особая сучья гадина, у которой всегда есть фига в кармане.

Итало Кальвино, «Космикомические истории»

Но мы с моей галактикой тем временем летели среди тысяч других галактик, и моей, которая была новее всех, завидовал весь небосвод — так она буквально обжигала своим юным водородом, ребяческим бериллием, младенцем-углеродом.

Саша Соколов, «Школа для дураков»

Ты хочешь покинуть ров, вернуться назад, в комнату, ты уже поворачиваешься и пытаешься отыскать в отвесной стене рва дверь, обитую дерматином, но мастер успевает удержать тебя за руку и, глядя тебе в глаза, говорит: домашнее задание: опиши челюсть крокодила, язык колибри, колокольню Новодевичьего монастыря, опиши стебель черемухи, излучину Леты, хвост любой поселковой собаки, ночь любви, миражи над горячим асфальтом, ясный полдень в Березове, лицо вертопраха, адские кущи, сравни колонию термитов с лесным муравейником, грустную судьбу листьев — с серенадой венецианского гондольера, а цикаду обрати в бабочку; преврати дождь в град, день — в ночь, хлеб наш насущный дай нам днесь, гласный звук сделай шипящим, предотврати крушение поезда, машинист которого спит, повтори тринадцатый подвиг Геракла, дай закурить прохожему, объясни юность и старость, спой мне песню, как синица за водой поутру шла, обрати лицо свое на север, к новгородским высоким дворам, а потом расскажи, как узнает дворник, что на улице идет снег, если дворник целый день сидит в вестибюле, беседует с лифтером и не смотрит в окно, потому что окна нет, да, расскажи, как именно; а кроме того, посади у себя в саду белую розу ветров, покажи учителю Павлу, и если она понравится ему, — подари учителю Павлу белую розу, приколи цветок ему на ковбойку или на дачную шляпу, сделай приятное ушедшему в никуда человеку, порадуй своего старого педагога — весельчака, балагура и ветрогона.

Оксана Васякина, «Степь»

Его походка была такой же комковатой.

Андрей Сергеев, «Альбом для марок»

Нести наши стихи в редакции было бы беспредметно и неосмотрительно.

Лора Белоиван, «Южнорусское Овчарово»

Фазановну похоронили за месяц до события, о котором речь впереди, а спустя две недели ее видели в продуктовом магазине «Березка»: наши соседи заехали туда за зеленым горошком на винегрет, а Фазановна стояла у прилавка и покупала белый виноград россыпью, и была при этом абсолютно как живая, только мертвая, и недовольная очередь за ней бледнела и крестилась, и никто не смог бы упрекнуть покупателей в бестактности, потому что умерла так умерла, а если уж приспичило тебе винограду, то приснись родственникам и попроси принести на могилу, а не шляйся среди живых, карга.

Джон Барт, «Химера»

Вставляет ей сам Зевс, и бах — Персей!

Юрий Каракур, «Фарфор»

Поднявшись первые пять ступенек, Эмма Михална нажала на выключатель, и электричество преданно, по-собачьи отозвалось.

Юрий Каракур, «Фарфор»

Тамара, старая, седая, развязавшийся узел, устала совсем, идёт без пружины, а ведь она — ловкая, цепкая героиня мифов, бегала перед комбайном и успевала на бегу рвать кукурузу, громко, по-разбойничьи свистела, браконьерски ловила рыбу — и вот она идёт тяжело, еле-еле, и как будто через стёклышко — вдруг — проступает Тамарина мама, и Тамара даже противится ей сперва, нет, нет, это мешает злиться, но потом всё-таки мама показывается через банку, через пакетик, и безо всякой истории, а просто мелькнула, и даже лицо не живое, а с какой-то фотографии, но Тамара цепляется за неё: мамочка, покажи мне дорогу, мамочка.

Марина Степнова, «Женщины Лазаря»

Нянька растянулась во всю немалую длину, и дитятя, злорадно хохоча, тотчас вбежал в свою лужу, вздымая ледяные волны, словно маленькая кургузая баржа, груженная килограммами радости, свежей рыночной вырезки и теплого молока.

Джон Барт, «Химера»

Быть всего-навсего царицей — вот занудство так занудство, особенно в грошовом городе-государстве вроде Тиринфа: единственный паршивый амфитеатр да полдюжины ресторанчиков, все до единого — греческие.

Андрей Левкин, «История жолтого цвета»

В конце концов, я вовсе не виноват, если так действую на нервы, раз уж при всем при этом вы все равно никуда не теряетесь, и теперь, оказавшись со мной на пустом полустанке между Волоколамском и Коломыйей, где нет даже лавочки с подлокотниками и спинкой, где пусто, кричит петух, скрипит плетень, шуршит пыль на дороге, и вам, уставшей, не остается ровно ничего, кроме как, в ожидании очередного почтово-пассажирского с вагонами отечественного цвета, привалиться ко мне и самым негордым образом заснуть, таким образом сложно взаимоустроив наши тела, положив головы друг на друга, отчего, надо думать, общий, почти слипшийся мозг лепечет одно и то же, так что на полчаса вы меня даже не ненавидите и чуть-чуть улыбаетесь во сне.

Анатолий Мариенгоф, «Циники»

Hеувеpенная pадость, колеблющееся мужество, жиpеющее злоpадство, ханжеское сочувствие, безглазое беспокойство, тpусливые надежды — моя жалкая добыча.

Константин Вагинов, «Козлиная песнь»

На небе перед ним постепенно выступал страшный, заколоченный, пустынный, поросший травой город — друзья шли по освещенной, жужжащей, стрекочущей, напевающей, покрикивающей, позванивающей, поблескивающей, поигрывающей улице, среди ничего не подозревавшей толпы.

Олег Пащенко, «Гипогуманизм»

Мы видим, как лирический субъект в оцепенении наблюдает за чудовищным копошением лавкрафтианской морской живности — мысли волнуются, рифмы бегут, пальцы просятся, стихи текут, матросы вдруг кидаются, ползут, громада двинулась и рассекает волны.

Николай Байтов, «Думай, что говоришь»

Всё же непостижимым образом слова отслаивались от моей оцепенелой воли.

Лора Белоиван, «Южнорусское Овчарово»

Мало кто любит, когда на место отсутствующих соседей въезжают соседи присутствующие.

Марина Степнова, «Женщины Лазаря»

Правда, в том же году несчастное местечко громили и красные, и белые, и зеленые, и бог весть еще какие звероватые батьки, совсем уже не классифицируемые по партийной или политической линии, но тем не менее отлично умеющие жечь, вешать, насиловать и убивать.

Дмитрий Иванов, «За не очень высоким забором»

Убогий искусственный прудик, рядом — жалкие камушки, которые всем видом своим, кажется, извиняются, что их заставили называться «садом камней», далее — пара-тройка клумб с цветочками, какими-то слишком красивыми, лживо-красивыми, как фотографии Лизы-шоумена, затем — пара изувеченных садистом-садовником горбатых деревцев: считается, что они в японском стиле, а на самом деле они просто не могут убежать от садовника, чтобы нормально расти, далее — гротик, в котором непонятно вообще, чем заниматься: тесно и сыро, кроме туберкулеза ловить там нечего, ну и наконец, неизменная альпийская горка, со стелящимися низко, похожими на предателей Родины, мхами, и еще рядом с горкой — скамейка, на которой можно сидеть, смотреть на этот ботанический ад и думать.

Марина Степнова, «Женщины Лазаря»

Едва заслышав первые звуки революционного речитатива, на самом дне которого раскатисто перекатывались раскаленные шары решительного Галочкиного «р-р-р», ответственные лица в президиуме мгновенно каменели ширинками и оправлялись от преступного сладостного морока только к концу концерта — пропустив мимо ослепленного, взволнованного сердца и стихотворный монтаж, и матросскую пляску, и гимнастические экзерсисы худеньких пионеров, напружинивших в борьбе за дело Ленина будущие несокрушимые мышцы.

Константин Вагинов, «Козлиная песнь»

Тонконогие юноши, птицеголовые барышни, только что расставшиеся с водянкой отцы семейств ходили по улицам и переулкам и говорили о гибели Запада.

Рома Воронежский, «Пейте водка»

За окном, где девок парни, где над небом светит глаз, в поразительный кустарник въехал сказочный камаз.

Стивен Фрай, «Как творить историю»

То был взгляд Джейн, и кому-то другому он мог бы представиться а) дружеским, b) добрым, с) приятно удивленным, d) вызывающим, е) эротичным, f) неприветливым, g) скептическим, h) восхищенным, i) страстным, j) блудливым, k) тупым, l) интеллектуальным, m) презрительным, n) смущенным, о) испуганным, р) неискренним, q) отчаянным, r) скучающим, s) удовлетворенным, t) исполненным надежд, u) вопрошающим, v) стальным, w) выжидательным, х) разочарованным, у) проницательным или z) полным новой жизни.

Андрей Сергеев, «Альбом для марок»

Вертлявый человечек из Большого театра распинался: Ну зачем нам западные танцы, когда у нас есть свои, хорошие, русские — полька, венгерка, па-де-грас, па-дʼэспань…

Венедикт Ерофеев, «Бесполезное ископаемое»

И этот хронический гамлетизм, хотя я не убил ни одного отца ни одной из своих невест, и мама моя не выскакивала замуж за убийцу моего папы.

Лора Белоиван, «Южнорусское Овчарово»

С утра на площадь перед Домом культуры съезжаются местные и дальние фермеры, торговцы казенными сластями, делегаты городского хлебокомбината и мелкие пекари, рыбаки, азиатские люди со специями, сухофруктами и орехами, а также многочисленная деревенская тетка, монетизирующая летние заготовки.

Илья Ильф и Евгений Петров, «Двенадцать стульев»

Дворник замычал низким и страстным голосом, каким иногда среди ночной тишины вдруг горячо и хлопотливо начинает бормотать унитаз.

Андрей Платонов, «Котлован»

Где-то, наверно в саду совторгслужащих, томился духовой оркестр: однообразная, несбывающаяся музыка уносилась ветром в природу через приовражную пустошь, потому что ему редко полагалась радость, но ничего не мог совершить равнозначного музыке и проводил свое вечернее время неподвижно.

Юрий Каракур, «Фарфор»

Вечером телеграф живёт сильной, красивой жизнью: на стульях сидят люди и волнуются перед телефонным соединением, у них нет домашнего телефона, и они хотят позвонить по межгороду тем, у кого он есть, домашненький, щёлкающий диском; лишь бы там, в Казани, в Новгороде, в Уржуме были дома и ждали их звонка, лишь бы соседская девочка не заняла надолго спаренную линию своими домашними заданиями.

Павел Пепперштейн, «Эксгибиционист»

Выставка называлась «Искунство», и, конечно, нам льстило, что в этом остроумном названии немецкое слово Kunst оказалось в плену русского слова «искусство», как фашистский ефрейтор, увязший в русском клякло-снежном prostranstve.

Нил Стивенсон, «Смешенье»

Джек почти ничего не видел за фосфорным светом, но отчётливо слышал звуки: маратхи голосили так, будто все когда-либо написанные итальянские оперы исполнялись одновременно.

Венедикт Ерофеев, «Бесполезное ископаемое»

Меня называют одним из душевноталантливейших людей России, а ты меня шпыняешь, пиздюк малосольный.

Илья Ильф и Евгений Петров, «Одноэтажная Америка»

Борцы валяются на ринге, прищемив друг друга, лежат так по десять минут, плачут от боли и гнева, сопят, отплёвываются, визжат, вообще ведут себя омерзительно и бесстыдно, как грешники в аду.

Оксана Васякина, «Степь»

Все это было похоже на длящееся невыносимое детство, которое вдруг возникло между нами.

Саша Соколов, «Палисандрия»

Кудлатоголов, блудовзорен, расхристан, тот какой-то юлою взвинчивал свое худосочное тело на заветный этаж, мысленным глазомером примериваясь к пролету имени Гаршина, которого бесконечно ценил: как человека и классика.

Николай Байтов, «Проблема адресации»

Если поставить рядом (как я это сделал однажды) мою невесту — богатую, роскошную и блистательную — с моей поэзией — вонючей, нищей, замордованной,— то выбор может быть только один, компромиссного варианта нет: если ты пошляк (т. е. эстетический дебил), ты выберешь невесту без поэзии, если же хоть капля есть в тебе эстетического разума — придётся выбрать поэзию без невесты…

Павел Пепперштейн, «Эксгибиционист»

Признать свое поражение, свое дезертирство перед лицом сладкой армии он также не желал, поэтому всячески затягивал трапезу, заставляя нас всех залипать в этом кафе гораздо дольше, чем мы рассчитывали, хитроумно отвлекая нас от бегства мудрыми и остроумными речами, в то время как его воспаленный жадностью и желанием взгляд бесплодно ласкал коричневые спинки эклеров, лежащих в своих приватных гофрированных кроватках из бумаги, он облизывал взглядом ореховые конусы и марципановые завитки, а также шоколадные благоуханно-говнообразные шарики в плиссированных чепцах, но, как я уже сказал, это вожделение оставалось бесплодным, бессильным, потому что ни одного кондитерского объекта уже не могло поглотить его обожравшееся тело.

Лора Белоиван, «Южнорусское Овчарово»

Покупатель в расстегнутой куртке и с тремя пакетами в руках наконец вырывается из плена деликатесов, и набранная инерция несет его к молочным берегам, прямо в противоположный угол каре, и беличий азарт придает скорости, и взгляд оценивает высоту ближайшей творожной горы, в подножие которой воткнут совочек: покорить сразу или сперва одолеть в сумку варенец, как ты думаешь, мама, смотри, какой он важный, темный, запечатанный пенкой-корочкой — так, мне, пожалуйста, килограмм сметаны — круглые руки в белых перчатках берут два пластиковых контейнера и делают быстрый первый ход, белые начинают, белые продолжают, белые не меняют рисунок танца, белые равнодушны к расставанию с банкой смуглого варенца, килограммом сметаны цвета ivory, головой снежного адыгейского сыра, двумя литровками молока, верхушкой творожного монблана, перекочевавшего в пакет, — приятного аппетита — и вам спасибо.

Александр Введенский, «Серая тетрадь»

Восходит скверная заря.