Метафора
193 фразы · смотреть по одной
Вернер Хамахер, Minima philologica
Филология ведет мировую гражданскую войну за язык и мир с индустриальным изготовлением языка и мира: она борется с онемением.
Владимир Набоков, «Камера обскура»
«Вы совершенно мокрый», — сказала она с улыбкой, он взял из ее руки зонтик, и она еще теснее прижалась к нему, и сверху барабанило счастие.
Александр Бренер, «Вечное возвращение Сальвадора Дали»
Археология Дали — наглядное толкование сновидений воинствующих муравьёв, пирующих в дохлятине.
Александр Бренер, «Вечное возвращение Сальвадора Дали»
Археология для него — облизывание горы шоколадного мороженого, в которую замурован протез ноги ветерана двух мировых войн и промежутка меж ними, заполненного кровавой харкотиной.
Владимир Сорокин, «Это только буквы на бумаге»
В 1980-е годы я делал бинарные литературные бомбочки, состоящие из двух несоединимых частей: соцреалистической и части, построенной на реальной физиологии, а в результате происходил взрыв, и он наполнял меня как литератора некой вспышкой свободы.
Лев Лосев, «Меандр»
Весь составлен из шаров разного диаметра, самые выпуклые — лоб и пузо.
Гвидо Витиелло, «Читатель на кушетке. Мании, причуды и слабости любителей читать книги»
Однако социальные сети — это даже не двухместная, а трехместная кровать: рядом с цивилизованным классическим читателем на ней устроился и неотесанный варвар.
Виктор Меламед, «Машинерия портрета»
Портрет — это эпиграмма, стихотворение о герое на языке графики.
Мария Степанова, «Памяти памяти»
Просвещенная, возвышенная еврейская буржуазия с тонким вкусом и благородными бородами, с дорогостоящими привычками и позитивистскими заповедями (жизнь должна продолжаться, говорит страшноватый дед Шарлотты после самоубийства своей дочери; чему быть, того не миновать, объявляет он в 1939-м, когда тьма сгущается; все, что естественно, — свято, повторяет он) в считанные годы превратилась в курьез: в бывших людей, живущих по инерции и умирающих по собственной воле.
Юрий Олеша, «Ни дня без строчки»
Впрочем, для меня нет никакого сомнения в том, что во мне все же живет некто мощный, некий атлет, вернее — обломок атлета, торс без рук и ног, тяжко ворочающийся в моем теле и тем самым мучающий и меня и себя.
Михаил Елизаров, «Земля»
Я бы согласился на что угодно, лишь бы она повторялась — эта улыбка, полная перламутра.
Павел Кушнир, «Русская нарезка»
Боюсь, варианты будущего — территория полифонической пурги.
Леонид Рахманов, «Полнеба»
Теперь — лето: запоздалая нежность в душном цветении лип, пыльные ладони ветра на лице, скепсис, лень в голове.
Евгения Некрасова, «Сестромам»
Днём дочку прежде в сад, она — цветок.
Максим Семеляк, «Средняя продолжительность жизни»
На мгновение детали гигантского пазла разошлись, обнажив столь же проверенные, сколь и надуманные механизмы слаженности: вот шина рассекла лужу на две грязные волны, там вдали льнули друг к другу стебли еще не надорванных гвоздик у похоронных торговок, капля распрощалась с облаком, а я в это мгновение перебегал улицу по лимонно-белой зебре — она была какой-то чрезмерно яркой, словно предполагалось, что люди, шатающиеся вокруг кладбища, отличаются повышенной рассеянностью.
Александр Чудаков, «Ложится мгла на старые ступени»
Как периферия литературная — иллюстрированный журнал, газета, малая пресса всегда была холодильником жанров, не сохранившихся в большой литературе — романтической повести, физиологического очерка, мелодрамы, — так периферия географическая, русская провинция сохранила семейное чтение вслух, лоскутные одеяла, рукописные альбомы со стихами от Марлинского до Мережковского, письма на десяти страницах, обеды под липами, старинные романсы, фикусы в кадках, вышивки гладью, фотографии в рамках и застольное пенье хором.
Павел Кушнир, «Русская нарезка»
Одни гайки в поясах шахидок рвут нас на куски другие власть закрутит вокруг нас и мы скажем спасибо ведь мы боимся террористов и хотим порядка и безопасности а свобода нафиг она нужна и демократия паршивое смешное слово что за младенчество мы все за вас да и зачем нам вообще выборы вы сами договаривайтесь а мы вас поддержим.
Донна Тартт, «Тайная история»
Я не видел в его поведении ни капли притворства, но порой, стоило утратить бдительность, он поражал неожиданной вспышкой здравомыслия, и хотя зачастую эта вспышка не имела никакого отношения к теме разговора, она все же служила неоспоримым доказательством того, что где-то в илистых глубинах его сознания мыслительный процесс еще вел борьбу за существование.
Чжан Юэжань, «Кокон»
Я представляла, как папа в драповом пальто и кожаных сапогах стоит на открытой ветру платформе, держит в руке чемодан; а вот какой-то мужчина, надвинув кепку на глаза, сидит и курит в углу качающегося на рельсах вагона-ресторана — это опытный и умелый карманник; вот проститутка с изумрудными глазами шагает на огромных каблуках по алому ковру, постеленному в проходе поезда, и каблуки ее глухо стучат; а это номер в московской гостинице, папа снимает пальто и разливает водку по стаканам; а вот знаменитое казино «Корона», папа двигает на поле огромную гору фишек и смотрит, как девушка с волнами золотистых волос ловко тасует колоду.
Валерия Нарбикова, «Равновесие света дневных и ночных звёзд»
А саддукеи говорят, что сперма одушевленная, а раввин Мойи говорит, что эмбрион одушевленный, а Платон говорит, что душа живет в мозге, а Филон говорит, что души — животные воздуха, а стоики говорят, что душа живет в сердце, а Плотин говорит, что мясо не надо есть, а мама говорит, что мороженое мясо можно есть, потому, что оно и не мясо.
Олег Пащенко, «Гипогуманизм»
Строительство первого города было актом ослушания: Богу не нравится, когда карту прибивают гвоздями к территории, — возможно, разработанная Богом для Каина программа изгнания и номадизма была направлена на исцеление (в том же смысле, в котором смертность человека, в соответствии с христианским учением о спасении, делает возможной ликвидацию последствий грехопадения), но Каин не стал принимать этого горького лекарства и обосновался в Енохе.
Марина Степнова, «Женщины Лазаря»
Тело никто, разумеется, не забрал, так что смертную плоть бывшего инструктора райкома партии изрезали в лоскуты и пустили на препараты — на радость молоденьким и пытливым студентикам — медицинским эмбрионам, мечтающим победить рак, инфаркт и подарить человечеству здоровое, бодрое, коммунистическое бессмертие.
Марина Степнова, «Женщины Лазаря»
Вместо того чтобы следить за возвратно-поступательным развитием нехитрого сюжета, Лужбин замечал то трогательный, совершенно машинальный и очень женский жест, которым поправляла волосы порноактриса, едва различимая за частоколом вздыбленных членов, а то вдруг какой-нибудь сексуальный красавец со взмокшей от усердия спиной по привычке, которую, видимо, не выбивала даже такая сволочная работа, тянулся губами к губам своей партнерши — доверчиво, почти нежно, но она резко отклонялась, и целую секунду они смотрели в глаза друг другу испуганными, совершенно человеческими глазами, не прекращая при этом своих скотских, нелепых, почти механических телодвижений.
Мария Степанова, «Памяти памяти»
Дело не в том, что даже это короткое, в длину видеоролика, выворачивание жизни наизнанку, где швы и волокна — разновидность деформирующего опыта, описанного Шаламовым: у него нет ни смысла, ни пользы, его нельзя ни применить, ни развидеть (я люблю это новое слово, означающее «забыть увиденное, сделать его недействительным»), все, что этот опыт умеет, — разрушать тебя изнутри.
Иван Тургенев, «Певцы»
В этом человеке было много загадочного; казалось, какие-то громадные силы угрюмо покоились в нем, как бы зная, что раз поднявшись, что сорвавшись раз на волю, они должны разрушить и себя и всё, до чего ни коснутся; и я жестоко ошибаюсь, если в жизни этого человека не случилось уже подобного взрыва, если он, наученный опытом и едва спасшись от гибели, неумолимо не держал теперь самого себя в ежовых рукавицах.
Ник Харкуэй, «Ангелотворец»
Ребенком ему по милости лиходея-отца довелось бывать в самых разных тайных местах, и хотя Джо твердо вознамерился оставить позади те места вместе с их причудливыми персонажами и живописными названиями («Старые Чертяки», «Омут», «Королевская Хлябь»), недавно он обнаружил, что любой аспект жизни — это причудливая гравитационная система из людей-планет, вращающихся вокруг таких солнц, как гольф-клубы, театры и курсы по плетению корзин, порой становящихся жертвами черных дыр в виде супружеской неверности или нищеты.
Альберто Мангель, «История чтения»
Народным режимам нужно, чтобы мы потеряли память, и потому они называют книги бесполезной роскошью; тоталитарным режимам нужно, чтобы мы не думали, и потому они запрещают, уничтожают и вводят цензуру; и тем и другим нужно превратить нас в глупцов, которые будут спокойно воспринимать свою деградацию, и потому они предпочитают кормить нас манной кашкой вместо чтения.
Ян Немец, «Возможности любовного романа»
Я беру твое имя, Нина, добавляю к нему другие имена: существительные, но не всегда существенные, прилагательные, имена собственные и чужие, названия местные и неуместные, — и все это ради того, чтобы у тебя разрумянились щеки и заблестели глаза; в каждой главе я накрашиваю тебя перед зеркалом монитора и всячески прихорашиваю, чтобы ты могла выйти в люди, а потом в языковом гардеробе выбираю для тебя глаголы, больше всего подходящие для твоего темперамента и твоих манер.
Татьяна Толстая, «Русский мир»
Россия — это большой сумасшедший дом, где на двери висит большой амбарный замок, зато стены нету; где потолки низкие, зато вместо пола — бездна под ногами; где врачи утратили разум, а пациенты по-своему очень хорошо соображают, что к чему, но притворяются ненормальными, и не потому, что хотят угодить врачам, а просто потому, что так интереснее, удобнее и волшебнее; где кошмары и ночные фантазии материализуются до полной осязаемости, а простые, подручные, необходимые предметы при ближайшем рассмотрении оказываются иллюзорными и бесплотными: протянешь руку — туман!
Валерия Нарбикова, «Равновесие света дневных и ночных звёзд»
И погода — показатель природы, и характер — показатель человека; человек с плохой погодой, встал не с той ноги, от него сильно дует, он качается, он — обильные осадки и ниже ноля; стихия с хорошим характером: она ласково светит, без заморозков, при умеренных порывах.
Пип Уильямс, «Потерянные слова»
Эта мысль солнечным лучом пробилась сквозь густую дымку моего сознания, но быстро погасла из-за отсутствия сил и желания дальше развивать ее.
Дэниел Мейсон, «Северный лес»
Они были одинаковы, с одинаковыми светлыми глазами, с одинаковыми щечками-яблочками, сиявшими сквозь загар, с одинаковыми губами, точь-в-точь как у отца, чьему лицу эти губы придавали ангельски-невинное выражение, с одинаковыми кудрями, выглядывавшими из-под одинаковых шляпок, с одинаковыми мозолистыми руками и крепкими жилистыми ногами.
Режис Дебре, «Против Венеции»
Очистительная купель для обывателя, в которой циник Селин усмотрел бы разновидность спасительной любви, этой «бесконечности, доступной для пуделей».
Александр Гольдштейн, «Памяти пафоса. Статьи, эссе, беседы»
А то, что Распутин для Сорокина — один из видов подножного корма, так это забудется, улетучится.
Андрей Левкин, «Искусство прозы, а заодно и поэзии»
Об амбициях и претензиях обитателей что-то говорит репертуар одного из редких ночных магазинов на Барклая, в ночи горит вывеска «Чудо», а ниже растолковывается его, «Чуда», состав: «Пиво, водка, сигареты».
Альваро Энриге, «Мгновенная смерть»
Митру демонстрировали на ужине не как произведение искусства и не как свидетельство эпохи раскола в католической церкви, а как образчик почти неприличной роскоши — жемчужину архиепископского борделя.
Ян Немец, «Возможности любовного романа»
Все это, однако, — прежний старый мир, материальная основа, пень, лишь недавно поросший свежим цифровым лишайником.
Эмили Сент-Джон Мандел, «Море спокойствия»
Возникает ли у человека тревожное предчувствие, когда рядом приходит в движение невидимая бюрократическая машина?
Вернер Хамахер, Minima philologica
Страсть — это травма.
Вернер Хамахер, Minima philologica
Филология — это некийя, схожение к мертвым, ad plures ire.
Лев Оборин, «Полка: История русской поэзии»
Нарочито детское: «нитков игрушков пластинков» — примета той поэтической оптики, которую Данила Давыдов — не только поэт, но и влиятельный критик — называет «некроинфантильной»: одним из ответов современности у многих поэтов поколения Шостаковской (родившейся в 1978 году и близкой по возрасту уже ко второму, младшему призыву «Вавилона») стало обостренное внимание к детству и его уязвимости.
Режис Дебре, «Против Венеции»
Нарциссы всех стран, соединяйтесь!
Марианна Гейде, «Энтропия»
Тук-тук, коридор, как мозговая косточка, о двух концах, вместо мозга — мутноватый накуренный воздух, линолеум в язвочках от окурков, две никак не студентки корейского вида говорят на, должно быть, корейском.
Иван Гончаров, «Обломов»
Но цвет жизни распустился и не дал плодов.
Станислав Лем, «Солярис»
Подумай, в ракете человек может лопнуть, как пузырь, или застыть, или изжариться, или так быстро истечь кровью, что даже не крикнет, а потом только косточки стучат по металлу, кружась по ньютоновским орбитам с поправкой Эйнштейна, эти наши погремушки прогресса!
Джон Лэнган, «Рыбак»
В реке Сварткил, как я узнал, рыбы полно — окунь обычный, окунь солнечный, малоротый окунь, язь, сом и даже судак (этот монстр сломал мне удочку, прежде чем я успел выволочь его на берег).
Эдуард Кочергин, «Ангелова кукла. Рассказы рисовального человека»
Племянницу свою Дашку ругала в сердцах «островной доступницей» и «мечтой кобелёвой», а её подружек — «ширинкиными мочалками».
Трумен Капоте, «Другие голоса, другие комнаты»
Серая гроздь негритянских халуп.
Донна Тартт, «Тайная история»
Лукавое, белое, как у альбиноса, лицо венчала аккуратная огненная копна самых рыжих волос на свете.
Эдуард Кочергин, «Ангелова кукла. Рассказы рисовального человека»
Не случайно этих злоязычниц Царь Иванна ругала «вертикально лающими собаками».
Максим Семеляк, «Средняя продолжительность жизни»
Белые кости самолетов почти растворились в черном бульоне неба.
Алексей Конаков, «Табия 32»
Получается, мы все занимаемся гальванизацией трупа.
Донна Тартт, «Тайная история»
— Смерть — мать красоты, — изрек Генри.
Алексей Шельвах, «Приключения англичанина»
Из бледной блокадной поганки развился Антон в неожиданно огромного румяного отрока.
Юрий Олеша, «Ни дня без строчки»
Лицо у него немного собачье, облезлое, с нависшими по обеим сторонам губ колбасами щек.
Михаил Елизаров, «Земля»
И кладбище — тоже макет, эдакий Deathнейленд, — Алина максимально отчётливо выделила свистящее английское “с”, — парк особых развлечений с головокружительными аттракционами скорби, павильонами прозрений, площадками откровений, каруселями воспоминаний.
Барри Хьюарт, «Мост птиц»
Я улыбнулся молодой девушке, чья семья попала в щупальца ростовщика и чья красота была обречена прозябать в объятиях пожилого господина с парой блистающих свинячьих глазок, лысым пятнистым черепом, острым загнутым носом, больше похожим на клюв попугая, огромными отвислыми губами верблюда и двумя поникшими слоноподобными ушами, из которых торчали густые серые пучки грубых волос.
Александр Гольдштейн, «Спокойные поля»
Стихи, аккуратная рябь, рифма к рифме, почти без верлибров, на желтоватой обойного сорта бумаге, учат стоическому превозмоганию жизни, которой прекрасность в мужеском мужестве, в женском неуклоненьи в коварство, кажут кукиш деспотам, поют одержимость, экстаз — шестнадцать со скрежетом, с диковатым альтовым подвоем (одно на весь вечер хлыстовство) строк о нестинарах, пляшущих на раскаленных углях.
Эдуард Кочергин, «Ангелова кукла. Рассказы рисовального человека»
А ежели говорить про Степана Васильича, то природа, сотворив из него вора, подарила ему потрясающие механизмы этого древнего ремесла — руки карманного артиста.
Гвидо Витиелло, «Читатель на кушетке. Мании, причуды и слабости любителей читать книги»
Устав одной английской библиотеки, изданный в 1863 году, содержит весьма четкие указания, которые запрещают промискуитет и внебрачные связи: «Произведения, написанные мужчинами и женщинами, должны из нравственных соображений содержаться отдельно и располагаться на отдаленных друг от друга полках».
Игорь Гергенрёдер, «Русские эротические сказы»
Бычина, шея — во-о, а стоит бледней гуся ощипанного.
Евгений Замятин, «Бич божий»
В июльский день, когда земля лежала с черными, пересохшими, растрескавшимися губами, по ее телу прошла судорога.
Чжан Юэжань, «Кокон»
Может быть, в двух оплодотворенных яйцеклетках, которые из нее выскребли, оставалась еще хоть капля папиной любви.
Михаил Шишкин, «Буква на снегу»
Писатель не боится смерти — она его подмастерье.
Александр Бренер, «Вечное возвращение Сальвадора Дали»
Сюрреалисты написали манифест «Труп», в котором сказано, что писатели — проститутки без половых органов.
Андрей Синявский, «Прогулки с Пушкиным»
В одном полуофициальном письме Пушкин именует свои писательские занятия «отраслью честной промышленности», обеспечивающей ему приличный доход.
Владимир Сорокин, «Теллурия»
Если бы она, эта прекрасно-беспощадная великанша в алмазной диадеме и снежной мантии, благополучно рухнула в феврале 1917-го и развалилась на несколько государств человеческого размера, все оказалось бы вполне в духе новейшей истории, а народы, удерживаемые царской властью, обрели бы наконец свою постимперскую национальную идентичность и зажили свободно.
Павел Пепперштейн, «Эксгибиционист»
Недаром серп (улыбочка стальная), орудие кастрации, вошел в советскую мандалу инь – ян в качестве аспекта инь, подрубающего под корень фаллический молот.
Игорь Гергенрёдер, «Русские эротические сказы»
Эх, и красотища, ядрён желток, стерляжий студень, пеночка с варенья!
Игорь Гулин, «Обстоятельства речи»
Молодость начала 70-х оказывается не обещанием жизни, а прощанием — старостью детства.
Роман Михайлов, «Изнанка крысы»
Происходит поглощение всего мыслимого пространства корпорациями, бесшумными гигантскими змеями, сжирающими и землю, и людей.
Владимир Покровский, «Персональный детектив»
Масса издавала ровный накаленный гул, слагаемый из истерических выкриков, бессмысленных восклицаний, громких споров, взаимных обвинений — обязательно на повышенных тонах — и пронзительного плача детей.
Александр Стесин, «Африканская книга»
Ты идешь по улице или сидишь в придорожном чоп-баре среди людей, вокруг которых клубится туман непонятной речи.
Олег Пащенко, «Гипогуманизм»
Сновидение влияет на наши экзистенциальные перспективы, опосредуя наш опыт и взаимодействие с миром как тот артхаусный фильм, которого мы не поняли, но он оставил странный осадок в сердце.
Юлия Тупикина, «Как разбудить в себе Шекспира»
Вообще, мы всегда должны прилагать усилия, ведь, как говорил Мераб Мамардашвили, мы — шанс для других людей.
Алексей Шельвах, «Приключения англичанина»
А поэт, как мы с вами знаем по опыту, управляя государством своего языка (метафора), то и дело выказывает своеволие, с пристрастием употребляет одни слова, звуки, размеры и отвергает другие, прибегает к насильственным методам и, в конечном счете, насаждает несправедливость.
Виктор Шкловский, «Жили-были»
Пели романсы и недавно родившиеся горластые граммофоны, которые, откинув тонкую шею, широко открывали рот, как будто показывали красножестяную глотку врачу.
Александр Малышкин, «Падение Даира»
Рты, раскрываясь, давили горячим небом нежную сочащуюся плоть плодов; распаленные рты втягивали хлебки тонкого, жгучего, на свету драгоценно-мерцающего вина; челюсти, сведенные судорогой похоти, всасывали, причмокивая, податливое, жирное, пряное.
Леонид Липавский, «Исследование ужаса»
В конце концов, чувства — единственно достоверное в мире, ничего другого в нем, наверное, и нет.
Александр Гольдштейн, «Спокойные поля»
Крепенький, от макушки до пят в полном обладании силы огурчик, под семьдесят, немного и за.
Игорь Гулин, «Обстоятельства речи»
Здесь видно, как ветхая кожа позднесоветского мира трескается, подступают растерянность и страх.
Андрей Битов, «Пушкинский дом»
Дворовая соседка, лестничная площадка, с пятого этажа, старая кляча, сука, высосанная тремя детьми, — и ее надолго потом возненавидел Лева за этот рубль! — остановила его, прижала где-то в подворотне и, пока Лева стыдился ее, рассказала (и не помнит теперь, к какому слову у нее это пришлось…), как видели в Парке культуры и отдыха, чуть ли не в ресторане, его отца с молодой дамой и отец подал нищему целый рубль!
Том Вулф, «Электропрохладительный кислотный тест»
Норт-Бич превратился в сплошную выставку сисек.
Клариси Лиспектор, «Час звезды»
Май, месяц бабочек-невест, порхающих в белой фате.
Джон Лэнган, «Рыбак»
Как мы нарисованными фигурками из простейшей анимации бегаем по полям этих страниц, наблюдая, как история разворачивает свой зловещий веер.
Умберто Эко, «Имя розы»
А под пятами этих старцев, и выгибаясь над ними, и поверх престола, и над евангелическою четвернею, сплетаясь в симметрические струи, почти не разнствуя между собой из-за роскошества тончайшей художности, сводящей разномастные их свойства к великолепнейшему тождеству, к разной равности и равной разности их, единых в инаковости и инаких в единстве, в семейственном содействии, в совершенной соразмерности сочленений, в сопряженности соцветий, как созвездие сладчайшего созвучия и связанности мастей по существу сторонних, как сочетание соприродное сонму струн цитры, как согласная и согранная, сопредельная соседственность, сродненная существенной нутряной силою, сосредоточенной на единообразии смысла даже в самой сумасшедшей игре разнообразного, как узорочье и соположение созданий взаимно несоединимых, однако, соединяющихся во взаимности, как плод любовного союза, заключаемого всесильным советом, равнозначно и небесным и светским (наикрепчайшая, вековечная сопряженность мира с любовью, с добродетельностью, со строем, с могуществом, с правопорядком, с первопричиной, с жизнью, со светом, с сиянием, с видом и с образом), как многоразличное единство, ослепляющее блистательной обработкою, сообщающей стройную форму соразмерно расположенной материи, — так сплетались и переливались между собою всевозможные соцветия и листья, и лозы, и отростки, и побеги любых растений, которыми украшаются сады земные и сады небесные: и фиалка, и ракитник, и повилика, и лилия, и бирючина, и нарцисс, и лотос, и аканф, и душистая кассия, и мирра, и смолистый бальзамин.
Уильям Зинсер, «Как писать хорошо»
Секрет его популярности — помимо пиротехнических эффектов, которых он добивался от английского языка, — лежит в том, что он писал для себя и нимало не заботился о том, что подумает читатель.
Бенхамин Лабатут, «Когда мы перестали понимать мир»
Сингулярность, убеждал он себя, это вымышленное чудовище, как бумажный тигр или китайский дракон.
Элиезер Юдковский, «Гарри Поттер и методы рациональности»
И если бы не этот камешек, и вас, и всю вашу семью в автомобиле, и всю вашу планету снесла бы эта фура, которая в рамках данной метафоры изображает вашу исключительную невнимательность.
Эмили Сент-Джон Мандел, «Станция Одиннадцать»
Ад — это отсутствие людей, по которым ужасно скучаешь.
Тед Чан, «История твоей жизни»
Зачем надевать на письменность глоттографическую смирительную рубашку, требуя, чтобы она была такой же последовательной, как речь?
Эдуард Кочергин, «Ангелова кукла. Рассказы рисовального человека»
Жили по режиму, как положено: побудка, зарядка, мытьё рож, завтрак, ученье или работа, обед, сон, промывка мозгов, ужин, сортирный час, снова сон — как и предписано было последним пенсненосцем Советского Союза, маршалом НКВД Лаврентием Павловичем Берией.
Виктор Шкловский, «Жили-были»
По городу метались музы и эринии Февральской революции — грузовые автомобили, обсаженные и облепленные солдатами, едущими неизвестно куда, получающими бензин неизвестно откуда, что-то делающими неизвестно для чего.
Томас Манн, «Волшебная гора»
Он привык к испарениям воды, угля, смолы, к пряным ароматам разнообразнейших колониальных товаров, он видел, как в гавани огромные подъемные краны неторопливо, умно и с чудовищной мощью, словно подражая рабочим слонам, извлекают тонны грузов — мешки, тюки и ящики, бочки и баллоны — из чрева стоящих на якоре морских судов и переносят их в товарные вагоны и на склады.
Владимир Набоков, «Волшебник»
Когда же завыло впереди, за горбом боковой улицы, и выросло, одолев подъем, распирая ночь, уже озаряя спуск двумя овалами желтоватого света, готовое низринуться, — тогда, как бы танцуя, как бы вынесенный трепетом танца на середину сцены, — под это растущее, руплегрохотный ухмыш, краковяк, громовое железо, мгновенный кинематограф терзаний, — так его, забирай под себя, рвякай хрупь, — плашмя пришлепнутым лицом я еду, — ты, коловратное, не растаскивай по кускам, ты, кромсающее, с меня довольно, — гимнастика молнии, спектрограмма громовых мгновений, — и пленка жизни лопнула.
Ребекка Куанг, «Йеллоуфейс»
Сквозь грязь фактов и мутный ил деталей она могла рассмотреть ту часть истории, которая кровоточила.
Анатолий Мариенгоф, «Роман без вранья»
У Бальмонта в голове, — сетовал он, — вместо мозгов хризантемы распустились.
Шелли Джексон, «Мать извела меня, папа сожрал меня. Сказки на новый лад»
Их заклеили целым рядом плакатов бурлеска: в вихре невероятно длинных светлых волос танцует женщина, голая, что креветка.
Йен Макдональд, «Некровиль»
Химическое пламя, пылавшее в крови всю ночь, превратилось в хлопья наркотического пепла на дне вен.
Йен Макдональд, «Некровиль»
Он считал, что наркотики — альтернативная программа для компьютера, сделанного из мяса.
Леонид Рахманов, «Полнеба»
Имея за собой пятидесятилетнюю беспартийность, в себе — неизлечимую болезнь, над собой — целые пуды неудачной семейной жизни, он — общественник.
Андрей Белый, «Петербург»
Изморось поливала прохожих: награждала их гриппами; вместе с тонкою пылью дождя инфлуэнцы и гриппы заползали под приподнятый воротник: гимназиста, студента, чиновника, офицера, субъекта; и субъект (так сказать, обыватель) озирался тоскливо; и глядел на проспект стерто-серым лицом; циркулировал он в бесконечность проспектов, преодолевал бесконечность, без всякого ропота — в бесконечном токе таких же, как он, — среди лета, грохота, трепетанья, пролеток, слушая издали мелодичный голос автомобильных рулад и нарастающий гул желто-красных трамваев (гул потом убывающий снова), в непрерывном окрике голосистых газетчиков.
Яцек Дукай, «Лёд»
Что сохранится на стекле и отпечатается на бумаге: снег — снег — бледные ореолы фонарей — темная грязь, темная мостовая; темное небо — серые фасады домов в перспективе широкого городского ущелья — на первом плане хаос угловатых форм экипажей, заблокированных в заторе — между ними и между людских силуэтов бьет сияние чистого огня, настолько светлого, что карточка в этом месте кажется совершенно не экспонированной — а над ним, над пламенем белизны, что белее белого, в самом сердце арабески льда расстилается лют, лют, массивная молния мороза, растопыренная звезда инея, живой костер холода — лют, лют, лют над меховыми шапочками девушек, лют над шапками и котелками мужчин, лют над лошадиными мордами и будками повозок, лют над неоновыми вывесками кафе и салонов, магазинов и гостиниц, кондитерских и булочных, лют над Маршалковской и Аллеями Иерусалимскими, лют над Варшавой, лют над Российской Империей.
Ален Дамасио, «Орда встречного ветра»
После каждый может рассказывать, что захочет, рассусоливать, толковать, раскалывать словами эту глыбу неотесанного страха…
Эдуард Кочергин, «Ангелова кукла. Рассказы рисовального человека»
Толстая, но еще недопечённая девка, с маленькими бегающими глазками на розовом мякише лица.
Джон Лэнган, «Рыбак»
Некоторые вещи настолько плохи, что, просто находясь рядом с ними, вы портитесь, в вашей душе остается пятно зла — как голый участок в лесу, на котором ничто уж не произрастет.
Виктор Пелевин, «Оружие возмездия»
Когда множество людей верит в реальность некоего объекта (или процесса), он начинает себя проявлять: в монастыре происходят религиозные чудеса, в обществе разгорается классовая борьба, в африканских деревнях в назначенный срок умирают проклятые колдуном бедняги и так далее — примеров бесконечно много, потому что это основной механизм жизни.
Владимир Набоков, «Волшебник»
Постоянство колебаний в состоянии ее здоровья представлялось ему самой механикой ее существования; постоянство их становилось постоянством жизни; со своей же стороны он замечал, что вот уже на его делах, на точности глаза и граненной прозрачности заключений, начинает дурно отражаться постоянное качание души между отчаянием и надеждой, вечная зыбь неудовлетворенности, болезненный груз скрученной и спрятанной страсти, — вся та дикая, душная жизнь, которую он сам, сам себе устроил.
Александр Архангельский, «Бюро проверки»
Страдающий архитектурным сколиозом, простроченный трамвайными путями, этот город корчился, гремел, чадил, но стоило свернуть в очередной кривоколенный переулок, и ты погружался в последний покой, где безраздельно царили старухи.
Эмма Смит, «Портативная магия»
Фото Арнольд давно уже считается визуальным парадоксом — в нем сошлись высокое и низкое, звезда Голливуда и писатель-ирландец, ветреная женщина и мужчина-интеллектуал — контраст, отразивший взгляд современников на брак Монро и Миллера, суть которого выразил заголовок в журнале Variety: «Яйцеголовый женится на песочных часах» (Egghead marries hourglass).
Викрам Паралкар, «Пороки и наваждения»
Многие болезни способны распустить тонкую ткань сознания.
Павел Кушнир, «Русская нарезка»
Сверху доносилась «тихая ночь», слева — шаги, откуда-то — сморкание, плеск воды, позвякивание ложечки о стенки чашки, скрип и стук двери, шарканье, свист, приглушённые голоса, смех, ржач, хохот, хихиканье, скрипы кроватей, гогочущий и взлаивающий смех, ёрзанье, гнилой смех, наркоманский смех, бухой ржач, скороговорка с подсмеиваньем, женский кашель, мужское покашливанье, стук в соседние двери, и ведро смеха, смехи без конца.
Олег Пащенко, «Гипогуманизм»
Эго-коктейль, то есть то, что мы называем словом «я», в этом стакане плещется лишь тогда, когда это нужно организму; когда «я» не нужно (например, в медленной, без БДГ, фазе сна) — стакан пуст.
Григорий Ревзин, «Как устроен город»
Любое городское установление может представать как институт — и тогда это оптика власти, как ритуал — и тогда это оптика жрецов, как know‑how, и тогда это оптика рабочих, и как сделка, и тогда это оптика купцов.
Михаил Шишкин, «Буква на снегу»
И время в твоих романах — та самая размазанная каша — хорошо размешанное, наваристое, русское время, заваренное на крови.
Рэйчел Каск, «Контур»
Молчание длилось всего несколько секунд, но за это время, когда она не подхватила вовремя свою партию в нашем выработанном годами дуэте, я окончательно и бесповоротно понял, что мы больше не женаты и что война между нами — не просто более жесткая разновидность наших прежних отношений, но куда большее зло, несущее разрушение, аннигиляцию, небытие.
Андрей Синявский, «Прогулки с Пушкиным»
Но, заметим, вся эта развесистая клюква, — нет! — ёлка, оплетённая золотой дребеденью (её прообраз явлен у лукоморья, в прологе, где изображён, конечно, не дуб, а наша добрая, зимняя ель, украшенная лешими и русалками, унизанная всеми бирюльками мира, и её-то Пушкин воткнул Русланом на месте былинного дуба, где она и стоит поныне — у колыбели каждого из нас, у лукоморья новой словесности, и как это правильно и сказочно, что именно Пушкин ёлку в игрушках нам подарил на Новый год в первом же большом творении), так вот эта ёлка, эта пальма, это нарочитое дезабилье романтизма, затейливо перепутанное, завинченное штопором, турниры в турнюрах, кокотки в кокошниках, боярышни в сахаре, рыцари на меду, медведи на велосипеде, охотники на привале — имеют один источник страсти, которым схвачена и воздета на воздух, на манер фейерверка, вся эта великолепная, варварская требуха поэмы.
Зэди Смит, «Белые зубы»
И была тайная возня на кушетке Райана (гораздо более результативная, чем можно было ожидать от верующей христианки), и старый покерщик дьявол легко выиграл еще одну партию у Господа Бога.
Евгений Замятин, «Герберт Уэллс»
В молодости жизнь дала Уэллсу слишком много и слишком ощутительных пинков, чтобы он мог забыть их.
Марк Твен, «По экватору»
Неуклонно плывем на юг — скатываемся все ниже и ниже по толстому пузу земного шара.
Тед Чан, «История твоей жизни»
Твое личико будет красным и сморщенным, отекшие веки будут крепко сжаты — фаза гнома, предшествующая фазе ангелочка.
Маршалл Маклюэн, «Понимание медиа»
Еще задолго до промышленной революции конца восемнадцатого века люди жаловались, что общество стало «скучной машиной», с головокружительной скоростью прогоняющей их через жизнь.
Андрей Монастырский, «Каширское шоссе»
Одним словом она была не человек, а именно какая-то машина, ангел-тягач, который меня и тянул вперед.
Александр Гольдштейн, «Спокойные поля»
Ах, ничего удивительного, у всех наших единственно-личный предлог и единый удел: простой, аграфия, замерзание клавиатуры и пальцев — общая участь медленных, грустных точильщиков, отказавшихся выполнять срочный план, засорять ноосферу, становиться погаными профи, в год по роману.
Иосиф Бродский, Less than one
К десяти часам эти железные джунгли полностью пробуждались к жизни, гремели, скрежетали, и стальной ствол будущей зенитки проплывал в воздухе, как отрубленная шея жирафа.
Мадлен Миллер, «Цирцея»
Брат смерти — так поэты называют сон.
Михаил Елизаров, «Земля»
Детская память — неумелый фотограф.
Джон Барт, «Химера»
Не знаю, что видит Зевс, а вот я видел (в лапшу, разумеется, порубленными, словно руны на дубовых листьях моей рассеянной дочки или перепутанные биты спутниковой фотографии) и нос, и корму всего судна человеческой истории; прихлопывая пауков и отдирая от себя пиявок в Алейских низинах, я вполне понятным образом пришел к желанию покинуть не только это конкретное болото, но и вообще все греческие мифы — утомительный каталог насилий, перечень мелочных ровностей, список захватов власти — мраморноколонное гетто бессмертных.
Надя Делаланд, «Рассказы пьяного просода»
Солнце затопило колодец двора, и сиренево-розовато-серые голуби, несмотря на громоздкость прилагательного, определяющего их цвет, легко скользили в пыльных лучах, то усаживаясь нотами на провода, то спускаясь к черепаховому люку, на котором с миром покоился внушительных размеров кусок черствого позеленевшего хлеба.
Марина Степнова, «Женщины Лазаря»
Она не выносила Линдта так, как некоторые не выносят змей, тараканов или даже вовсе невиннейшие вещи вроде голых полупрозрачных птенцов, высунувших из гнезда скрипучие зияющие жерла.
Иосиф Бродский, Less than one
Все это выглядело бы чистым абсурдом, если бы не те ранние утра, когда, запив свой завтрак жидким чаем, я догонял трамвай, чтобы добавить еще одну вишенку к темной людской грозди, свисавшей с подножки, и плыл сквозь акварельный розово-голубой город к конуре-проходной.
Олег Пащенко, «Гипогуманизм»
Даже для условного шамана лес — это бизнес-центр, где он налаживает взаимовыгодное партнёрство с духами.
Елена Хаецкая, «Падение Софии (русский роман)»
Все здешние трилобиты и белемниты весьма возбуждены вашим появлением, и каждый активно тянется к вам усиками и прочими органами осязания.
Дональд Бартельми, «Король»
А в этой стране, иногда кажется, единственная статья экспорта — сплетни.
Григорий Ревзин, «Как устроен город»
Транспорт — это и есть система внутренних органов города, нечто вроде городской перистальтики.
Исаак Башевис Зингер, «Друг Кафки»
Действительно, как по доктору Мицкину — человек в конце концов превратится в словесную машину: будет есть слова, пить слова, жениться на словах, травить себя словами.
Алексей Шельвах, «Приключения англичанина»
Вот одна провела великолепный прямой в голову, тут же присела на четвереньки, впилась зубами в ухо поверженной и поволокла ее к берегу, намереваясь утопить, не иначе; другая оседлала противницу и вонзает ей в бока острые каблуки, третья съездила четвертой по сусалу, гарна дивчина ответила градом затрещин; пятая, запустив наманикюренные когти в угольно-черную гриву десятой, то ли грузинки, то ли армянки, вырвала пышный клок, рычит однако несыто; двадцать вторая дубовым брусом огрела сорок четвертую; а вот скуластенькая, смугленькая, плоская, демонстрируя знание приемов восточных единоборств, метит ударом пятки в лоб всякую, кого поймает в прорези своих жестоких глаз; пятьдесят пятая, схлопотав доской по кумполу, сидит посреди сражения, как дюреровская Меланхолия; на шестьдесят шестую налетела девяносто девятая, сцепились, закружились, шипя и мяукая, у обоих лопнули бретельки и наружу вывалились сокровенные, округлые, лилейные...
Маршалл Маклюэн, «Понимание медиа»
Люди всегда были половыми органами технологического мира, подобно пчелам в растительном мире.
Надя Делаланд, «Рассказы пьяного просода»
Скрюченные длинные мысли волочились за ним по пыльному асфальту, подскакивая на неровностях.
Томас Фостер, «Искусство чтения»
На стыке сказок — с их ясной моралью — и нашего сложного, не всегда чистоплотного мира почти неизбежно возникает ирония.
Хорхе Луис Борхес, «Сообщение Броуди»
Но по сути сочинение — только лишь управляемое сновидение.
Джессика Стоядинович (Стоя), «Философия, порно и котики»
Настоящая порнуха — это когда у тебя проблемы с Visa, а American Express вообще старается с тобой не связываться.
Марина Степнова, «Женщины Лазаря»
У стола, в лужице света, едва просочившейся из-под абажура маленькой лампы, свесив непослушную голову на крупные лапы, дремал фельдшер, можно даже сказать — фельдшеренок лет двадцати, оставленный, видимо, для того, чтобы сановная вдовица не натворила на радостях еще каких-нибудь дел.
Андрей Синявский, «Прогулки с Пушкиным»
Останутся вертлявость и какая-то всепроникаемость Пушкина, умение испаряться и возникать внезапно, застегиваясь на ходу, принимая на себя роль получателя и раздавателя пинков-экспромтов, миссию козла отпущения, всеобщего ходатая и доброхота, всюду сующего нос, неуловимого и вездесущего, универсального человека Никто, которого каждый знает, который всё стерпит, за всех расквитается.
Борис Вахтин, «Одна абсолютно счастливая деревня»
И горе оставляла война, родную сестру гордости, от одного основания и корня они — в мягкость перейдя, рождает корень горе, а в твердость рождает гордость, и лучше слишком в это не вникать, запутаешься в побегах этого корня.
Виктор Пелевин, «Онтология детства»
Начиналось все с самого солнечного и счастливого места на земле, где живут немного смешные в своей привязанности к кирзовым сапогам и черным ватникам люди — смешные и тем более родные; начиналось с радостных зеленых коридоров, с веселой игры солнца на облупившейся проволочной сетке, с отчаянного щебета ласточек, устроивших себе гнездо под крышей жестяного цеха, с праздничного рева ползущих на парад танков — хоть их и не видно за забором, умеешь по звуку определять, когда идет танк, а когда самоходка; с дружного хохота взрослых, встречающего некоторые из твоих вопросов; с улыбки натыкающегося на тебя в коридоре охранника; с виляния хвоста подбегающей к тебе огромной овчарки.
Денис Осокин, «Овсянки»
Стол — протянутая к людям ладонь богородицы.
Роман Михайлов, «Равинагар»
Взрослый человек, уставший от внешнего давления, начинает играть в шизофрению — опровергать себя, рассыпаться перед обществом и собой, рыть символический ров, в котором можно безопасно существовать: как только его распознают, он сам себя опровергнет.
Луций Анней Сенека, «О скоротечности жизни»
Самое недоступное для занятого человека — жить, ибо нет науки труднеe.
Татьяна Замировская, «Земля случайных чисел»
Чай горький! – отчаянно и беспомощно пищала Саша из спальни, и Павлик снова бежал к ней, выхватывал из ее рук зловредного чайного врага, безуспешно пытался гладить Сашу по жирной голове, отчего она дергалась, визжала и кричала что-то про хищную птицу Павла, уже кружащую над сладкой искушающей падалью.
Эмма Смит, «Портативная магия»
Ученые разработали целый спектр ароматов для исторических книг: тут вам и миндаль, и носки не первой свежести, и дым, и уксус, и плесень (а кстати, если вам вдруг понадобилось избавить книгу от нехорошего запаха, скажем сырости или сигарет, положите ее в герметичную коробку с чистым наполнителем для кошачьего лотка); парфюмеры не раз пытались передать в своих творениях запах книг, от Demeter Fragrance Library: Paperback до Biblioteca de Babel Fueguia 1833 («ноты старых, пожелтевших от времени страниц, переплетов, отполированного дерева книжных шкафов»).
Павел Пепперштейн, «Эксгибиционист»
Впрочем, если французы правы и оргазм — это маленькая смерть, то не должно ли это означать, что смерть — это Большой Оргазм?
Роман Михайлов, «Равинагар»
Дороти рассказывает об инсулине, выходящем через волосы, о мастурбации как причине безумия, о чувстве разрыва и вины, создает идеальную шизофрению — большой сложный замок с символическими окнами и лестницами.
Джаспер Ффорде, «Апокалипсис Нонетот, Или первый среди сиквелов»
Смерть, как я обнаружила давным-давно, доступна под разными соусами, и все они довольно-таки невкусные.
Александр Боровский, «Длинная выдержка»
Тело не было глиной, из него не лепили.
Александр Жолковский, «Эросипед и другие виньетки»
Располагая в семье контрольным пакетом акций, жена держала Толяна, робкого пьянчужку с льняными волосами, в постоянном страхе изгнания.
Линор Горалик, «Недетская еда»
Так вот, Линор, корректоры — это мандавошки издательского дела.
Юрий Каракур, «Фарфор»
Алла лежала в халате (фонетическое упражнение), поверх халата – два платка (плечи, поясница), кулёк головы завёрнут в косыночку, оттуда поблёскивают золотые зубы и чёрные глаза.
Лора Белоиван, «Южнорусское Овчарово»
Проходит всего полчаса от начала подготовки к параду до собственно парада, и вот уже в его авангарде алеет свежая убоина; за нею серебрятся мороженые и парные, только что с сейнера, рыбы; далее следуют отряды копченостей и корейских салатов, источающих такие запахи, что покупательские желудки кричат криком, выстраивая своих хозяев в очередь, — все хотят купить три сорта колбасы, и корейку, и рульку, и грудинку, и корейской кимчи, и триста грамм острого папоротника и черных грибов с кальмаром и перцем, и все это уже накладывается, режется и взвешивается ловкими руками, танцующими точные и быстрые танцы в честь Меркурия.
Владимир Набоков, Комментарий к роману А. С. Пушкина «Евгений Онегин»
Как мог проницательный взгляд Пушкина не приметить этого гермафродита с анатомическим театром в выемке жилета?
Владимир Сорокин, «Теллурия»
И — прочь пуховый платок, и — змеиная лава волос, и — духи, резкие, как она сама.
Линор Горалик, «Как нам всем научиться читать, что написано?»
Вы не поверите, но предложение — это не набор знакомых вам слов, а такая особая сучья гадина, у которой всегда есть фига в кармане.
Марк Твен, «По экватору»
Есть несколько рецептов устоять перед соблазнами, но лучший — трусость.
Джессика Стоядинович (Стоя), «Философия, порно и котики»
Конкретно это «Оу» зародилось где-то в дальних краях любопытства, перевалило через горный хребет «ну-что-еще» и затихло на равнине «ладно-говори».
Итало Кальвино, «Космикомические истории»
Но мы с моей галактикой тем временем летели среди тысяч других галактик, и моей, которая была новее всех, завидовал весь небосвод — так она буквально обжигала своим юным водородом, ребяческим бериллием, младенцем-углеродом.
Анатолий Мариенгоф, «Циники»
Ветеp кpутит: дома, фонаpи, улицы, гpязные сеpые солдатские одеяла на небе, ледяную мелкосыпчатую кpупу (отбивающую сумасшедшую чечетку на панелях), бесконечную очеpедь (у железнодоpожного виадука) получающих pазpешение на выезд из столицы, чеpные клочья воpон, остеpвенелые всхлипы комиссаpских автомобилей, свалившийся тpамвай, телегpафные пpовода, хвосты тощих кобыл, товаpища Мамашева, Ольгу и меня.
Виктор Шкловский, «Жили-были»
Годы неравномерным потоком идут за годами: два года, три года, пять лет, — годы идут медленно, юность едет трамваем, старость летит как «ТУ-114», не постукивая даже на гранях десятилетий.
Итало Кальвино, «Космикомические истории»
Но прежде чем ввести новые атомы в игру, этот плут-рецидивист гримировал их под старые, потирая шкурку электронов, пока она не делалась потрепанной и матовой, чтобы я думал, будто этот атом у него уже давно и он случайно обнаружил его у себя в кармане.
Донна Тартт, «Щегол»
Обычный день, который теперь торчит из календаря ржавым гвоздем.
Юрий Каракур, «Фарфор»
Тамара, старая, седая, развязавшийся узел, устала совсем, идёт без пружины, а ведь она — ловкая, цепкая героиня мифов, бегала перед комбайном и успевала на бегу рвать кукурузу, громко, по-разбойничьи свистела, браконьерски ловила рыбу — и вот она идёт тяжело, еле-еле, и как будто через стёклышко — вдруг — проступает Тамарина мама, и Тамара даже противится ей сперва, нет, нет, это мешает злиться, но потом всё-таки мама показывается через банку, через пакетик, и безо всякой истории, а просто мелькнула, и даже лицо не живое, а с какой-то фотографии, но Тамара цепляется за неё: мамочка, покажи мне дорогу, мамочка.
Григорий Ревзин, «Как устроен город»
Время — валюта твоей жизни, и лучшая стратегия — это её не тратить, чтобы сохранять возможность быть кем угодно.
Донна Тартт, «Щегол»
Источник великой печали, которую я только-только начинаю осознавать: нам не дано выбирать себе сердца.
Борис Вахтин, «Одна абсолютно счастливая деревня»
Война поражает людей, и они закрывают глаза, не желая глядеться в такое зеркало своего несовершенства, а смелые личности пишут про войну жестокие повести, романы, рассказы, поэмы, чтобы предъявить человечеству факты для размышления, и человечество размышляет, размышляет, вот уже три тысячи лет размышляет, и над романами и над рассказами размышляет, и все еще ни до чего такого не доразмышлялось, чтобы в результате не стрелять.
Олег Пащенко, «Гипогуманизм»
Для большинства из горожан лес так или иначе представляет собой Gestell, «постав» (как это перевёл Бибихин), супермаркет пользы: лес как место для прогулок, или лес как услада для глаз, или лес как место, где легко дышится, или лес, который можно художественно осмыслить в тексте и из которого можно наделать бумаги, на которой этот текст будет напечатан, и так далее.
Михаил Гаспаров, «Записи и выписки»
Гиря на душе все та же, но хоть твердо стоит и не ерзает.
Марианна Гейде, «Бальзамины выжидают»
Смуглая, скруглённая, лопнула скула граната.
Хорхе Луис Борхес, «Всемирная история низости»
В 1515 году отцу Бартоломе де Лас Касасу стало очень жалко индейцев, изнемогавших от непосильного труда в аду антильских золотых копей, и он предложил императору Карлу V ввозить негров, чтобы от непосильного труда в аду антильских золотых копей изнемогали негры.
Рэйчел Каск, «Контур»
Там стоял гигантский жилой комплекс, недостроенный и заброшенный, повсюду были навалены огромные кучи песка, цемента и шлакобетонных блоков, строительную технику просто бросили как есть — экскаваторы с нагруженными землей ковшами, погрузчики с поддонами на вытянутых мачтах, застывшие, словно увязшие в иле доисторические монстры, — а само здание, недоношенный эмбрион в воронке пока еще свежего асфальта, высилось в своем призрачном безумии, уставившись в море пустыми глазницами окон.
Андрей Платонов, «Котлован»
Пашкин глянул вдаль — в равнины и овраги; где-нибудь там ветры начинаются, происходят холодные тучи, разводится разная комариная мелочь и болезни, размышляют кулаки и спит сельская отсталость, а пролетариат живет один, в этой скучной пустоте, и обязан за всех все выдумать и сделать вручную вещество долгой жизни.
Григорий Ревзин, «Как устроен город»
Но европейский город — это четырехмерные шахматы человеческой комедии, где ячейка твоего пространства (комната) встроена в порядок таких же помещений в доме, который встроен в порядок домов в квартале, который встроен в порядок кварталов в районе, который встроен в порядок районов в городе, — и при этом ты можешь двигаться по сложным правилам.
Чжан Юэжань, «Кокон»
Я сидела на диване в облаке опасной тишины.
Мария Степанова, «Памяти памяти»
В восточных сказках для смерти есть вежливый эвфемизм: ее называют «разрушительницей наслаждений и разлучительницей собраний», и это кажется мне точным описанием машины сюжетостроения, всегдашняя задача которой — раскачать мирную площадку предыстории так, чтобы все задвигалось и герои покатились наконец по наклонной плоскости, вызывая наше раздражение и сочувствие.
Павел Пепперштейн, «Эксгибиционист»
Эта брежневизация наших речевых аппаратов уводила нас в пучины уютного хохота.
Стивен Фрай, «Лжец»
Но если вы представите мне работу, в которой будет присутствовать хотя бы семя новизны, призрак отблеска искры зачатка эмбриона намека на йоту тени частицы чего-нибудь любопытного, я сочту, что вы вознаградили меня за необходимость слушать, как вы отрыгиваете чужие идеи, а в придачу к этому вы и себе окажете неплохую услугу.
Марина Степнова, «Женщины Лазаря»
Едва заслышав первые звуки революционного речитатива, на самом дне которого раскатисто перекатывались раскаленные шары решительного Галочкиного «р-р-р», ответственные лица в президиуме мгновенно каменели ширинками и оправлялись от преступного сладостного морока только к концу концерта — пропустив мимо ослепленного, взволнованного сердца и стихотворный монтаж, и матросскую пляску, и гимнастические экзерсисы худеньких пионеров, напружинивших в борьбе за дело Ленина будущие несокрушимые мышцы.
Шамиль Идиатуллин, «Город Брежнев»
Над столом взметывалось облако лаврового пара, запаха уксуса и мясного аромата, оно стремительно расширялось, заставляя каждого замычать, схватить ложку и бездумно сунуть первый блестящий пельмень, вздутый и мгновенно высыхающий от внутреннего жара, в залитый слюной рот, раскусить его, охнув от раскаленного удара в нёбо, и все равно немедля разжевать, обжигаясь, давясь, отдыхиваясь, чтобы счастливо замычать и вслепую зашарить по столу в поисках уксуса или чего там ближе, потому что из телевизора уже льются позывные «Утренней почты».
Джон Уильямс, «Стоунер»
Он видел, как достойные люди медленно сползали в трясину безнадежности, как они ломались, поняв несбыточность своих упований на достойную жизнь; он видел, как они бесцельно шатались по улицам с пустыми глазами, похожими на осколки битого стекла; он видел, как они подходили к задним дверям с горьким и гордым видом идущих на казнь и просили на хлеб, который позволит им нищенствовать дальше; он видел, как люди, прежде уверенные в себе, ходившие расправив плечи, теперь бросали на него завистливые и ненавидящие взгляды: ведь он был хоть и скромно, но пожизненно обеспечен благодаря постоянной должности в учреждении, которое не могло обанкротиться по определению.
Дэвид Иглмен, «В сумме»
Хронические войны за хозяйскую территорию, политика симбиоза и инфицирования, власть штаммов — все это шахматы Господни, где добро сражается со злом на ристалище поверхностных белков, иммунной системы и резистентности.
Денис Осокин, «Овсянки»
но рассматривая в лупу фигуры собственной судьбы — обшаривая в телескоп закоулки собственной поэтической вселенной мы не можем не думать о том что обменивать любовь на сухих макрелей — или на бутылку керосина из хозяйственного ларька — или на фонарное стекло — или на апельсин и яблоко — или на кулинарный помазок из гусиных перьев — небесно хороший поступок.
Саша Соколов, «Тревожная куколка»
Объявить, что вскрытие неэстетично, — значит слукавить, жеманно спрятаться под вуалью литоты.
Умберто Эко, «Роль читателя»
Тексты — это ленивые механизмы, которые всегда просят других взять на себя часть их работы.
Татьяна Толстая, «Кысь»
Чаю, — говорит, — допрежь всего, РИНИСАНСА духовного, ибо без такового любой плод технологической цивилизации обернется в ваших мозолистых ручонках убийственным бумерангом, что, собственно, уже имело место.
Павел Пепперштейн, «Эксгибиционист»
Признать свое поражение, свое дезертирство перед лицом сладкой армии он также не желал, поэтому всячески затягивал трапезу, заставляя нас всех залипать в этом кафе гораздо дольше, чем мы рассчитывали, хитроумно отвлекая нас от бегства мудрыми и остроумными речами, в то время как его воспаленный жадностью и желанием взгляд бесплодно ласкал коричневые спинки эклеров, лежащих в своих приватных гофрированных кроватках из бумаги, он облизывал взглядом ореховые конусы и марципановые завитки, а также шоколадные благоуханно-говнообразные шарики в плиссированных чепцах, но, как я уже сказал, это вожделение оставалось бесплодным, бессильным, потому что ни одного кондитерского объекта уже не могло поглотить его обожравшееся тело.
Другие приёмы
Абсурдизм/парадокс · Аллитерация · Алогизм · Гипербола · Градация · Градация обратная · Деперсонификация · Дисфемизм · Инверсия · Иносказание (перифраз) · Ирония · Кумулятивный синтаксис · Лексический контраст · Литота (преуменьшение) · Метаморфоза · Метонимия · Морфемная игра · Однородная пара · Однородная тройка · Окказионализм · Олицетворение · Повтор · Ритмизация · Риторический вопрос · Сарказм · Сильное слово в конце · Символ · Синтаксический параллелизм · Синтаксический символизм · Слом 4-й стены · Список · Сравнение/аналогия · Умолчание · Хиазм · Эвфемизм · Эллипсис · Эпитет