Символ
63 фразы · смотреть по одной
Максим Семеляк, «Средняя продолжительность жизни»
Но ключевое предупреждение всем нам нес финал телепередачи «Добрый вечер, Москва!», где ежевечерне включали Криса Ри и его «Road To Hell».
Дональд Бартельми, «Король»
Скипетр короля, жезл маршала, палочка дирижера, кадуцей врача, волшебная палочка мага — все это какого-то рода прутики, коими анимируется масса.
Александр Архангельский, «Бюро проверки»
— В этой стране даже картошка — в мундире! — произнёс Виктор Егорович заранее заготовленную шутку и подцепил дымящуюся картофелину.
Викрам Сет, «Лишь одна музыка»
Квартет имени Сука, основанный в 1968 году, изначально назывался «Квартет-69» — очевидно, не особо продуманное имя.
Николай Молчанов, «Человек покупающий и продающий»
Запретный плод — не яблоко, в Библии вообще не указано, что именно съела Ева.
Евгений Водолазкин, «Инструмент языка. О людях и словах»
Самый польский поэт носил белорусскую фамилию (Мицкевич восходит к Мщка, уменьшительное от Дмитрий), а главный грузин СССР — фамилию, восходящую к осетинскому корню (с точки зрения Унбегауна, Джугашвили — от осетинского «джуха» — «мусор»).
Альваро Энриге, «Мгновенная смерть»
Элегантный святой на фоне пейзажа представляет мир, тронутый Божиим присутствием; святой, сидящий в комнате, представляет погрязшее в потемках человечество, чья заслуга в том, что вопреки всему оно сохраняет веру, человечество приземленное, пропахшее кровью и слюной, человечество, которое устало от зрительской роли и начало действовать.
Альваро Энриге, «Мгновенная смерть»
Помимо традиционных пасхальных мотивов — столпа, лестницы, копья, Голгофы, тернового венца, — митра Карло Борромео украшена изображениями, которые, вероятно, казались святому принадлежностью иного мира, да они таковыми и были: птицы, деревья, облака, ангелоподобные летающие существа, скрещенные лучи, по которым ступают католические святые, известные в Мексике того времени, — учтиво принятые в игру, но поверхностные персонажи; тельца, вкрапленные в живую систему, которая по-иному рассматривала мир и правила, каковым нужно следовать, чтобы понять его устройство.
Андрей Битов, «Пушкинский дом»
И мы разливаем этот несуществующий эфир в несохранившиеся бабушкины склянки, удивляясь, что тогда каждому уксусу соответствовала своя непраздная форма; мы с удовольствием отмываем слово «флакон» в тепловатой воде, любуясь идеей грани, пока из нее не сверкнет, мыльно и хрустально, луч детства и не осветит радужно желтоватую скатерку, вязанную в чьем-то далеком и немыслимом рукодельном детстве, анисовые капли и градусник со старинным цветом ртути, не изменившимся до сих пор лишь в силу преданности таблице элементов и химической верности…
Гайто Газданов, «Эвелина и её друзья»
И потом вдруг в какое-нибудь холодное осеннее утро, — если оставаться в традициях классического романа, где погода должна соответствовать чувствам героев, ты вдруг начинаешь понимать, что все это — твоё воспалённое воображение, что она не способна отличить Рильке от Жеральди, Рембрандта от Мейсонье и Донателло от Ландовского.
Виктор Меламед, «Машинерия портрета»
Есть множество пропагандистских плакатов, изображающих только руки: могучая рука с засученным рукавом душит, как змею, извивающуюся венозную руку злодея.
Альберто Мангель, «История чтения»
Он был исключительно популярным оратором; в позднейшей христианской иконографии его эмблемой стал пчелиный улей — символ красноречия.
Евгений Замятин, «Герберт Уэллс»
И хоругви этого современного Бога, конечно, не золотые и не серебряные, а красные: этот Бог — социалист.
Андрей Левкин, «Искусство прозы, а заодно и поэзии»
Об амбициях и претензиях обитателей что-то говорит репертуар одного из редких ночных магазинов на Барклая, в ночи горит вывеска «Чудо», а ниже растолковывается его, «Чуда», состав: «Пиво, водка, сигареты».
Анатолий Гаврилов, «Берлинская флейта»
И только подумал, что могу сейчас нечаянно зацепить вилкой, и зацепил, и бокал упал, и красное, набухая, как после удара ножом, расползлось по белому, и официант быстро и молча заменил и бокал, и скатерть, и я подумал, что было бы хорошо, если бы он заменил и меня.
Альваро Энриге, «Мгновенная смерть»
Митру демонстрировали на ужине не как произведение искусства и не как свидетельство эпохи раскола в католической церкви, а как образчик почти неприличной роскоши — жемчужину архиепископского борделя.
Гэри Вульф, «Кто подставил Кролика Роджера»
Главный символ статуса мультяшки, слуга-человек, в данном случае дворецкий в полном облачении, открыл дверь.
Филип Хосе Фармер, «Венера на половинке раковины»
На востоке, на другом берегу Нила, белые башни Каира с их телевизионными антеннами показывали небесам средние пальцы.
Мишель Пастуро, «Бестиарии Средневековья»
В средневековой системе пяти чувств рысь служила атрибутом зрения, крот — слуха, гриф — обоняния, обезьяна — вкуса, а паук — осязания.
Алексей Сальников, «Петровы в гриппе и вокруг него»
Что за бзик на оленей был в семидесятые и начале восьмидесятых, когда, вероятно, эта кофта была связана, — Петров не понимал, но предполагал, что это было этакое ритуальное призывание автомобиля «Волга» в семью.
Эмма Смит, «Портативная магия»
На плакате, выпускавшемся в 1942-1943 годах Комитетом военно-промышленного производства, призыв «Поспеши сделать этот год последним для Гитлера!» сопровождался рисунком горящей спички, поднесенной к тому «Майн кампф»: на службу привлекли иконографию жесткой цензуры, явления, противного самому духу американских ценностей.
Гвидо Витиелло, «Читатель на кушетке. Мании, причуды и слабости любителей читать книги»
В былое время башни, пирамиды, свечи, придорожные столбы и даже деревья означали фаллос, и для Бувара и Пекюше все сделалось фаллосом.
Барри Хьюарт, «Мост птиц»
Существенное внимание было уделено форме селения, ибо если кто-то построит деревню в форме рыбы, когда рядом уже есть деревня в форме крюка, то это приведет к многочисленным несчастьям.
Павел Пепперштейн, «Эксгибиционист»
Недаром серп (улыбочка стальная), орудие кастрации, вошел в советскую мандалу инь – ян в качестве аспекта инь, подрубающего под корень фаллический молот.
Гвидо Витиелло, «Читатель на кушетке. Мании, причуды и слабости любителей читать книги»
Колодцы, канавы, пещеры, бутылки, шкатулки, пеналы, чемоданы, сумки, корабли, банки — все эти предметы изображают женские гениталии, пишет Фрейд в приложении к своему перечню.
Филип Хосе Фармер, «Венера на половинке раковины»
Она была построена компанией «Титаник энд Икарус Спейсшип компани инкорпорейтед», что не внушило Саймону доверия.
Мадлен Миллер, «Цирцея»
Его мысли, чувства и действия образовывали прямую линию.
Александр Чудаков, «Ложится мгла на старые ступени»
Мир для бабки был в густом тумане, всё сместилось и ушло — память, мысль, чувства.
Алексей Поляринов, «Кадавры»
Так обычно пишут люди, выросшие внутри Садового кольца («С золотыми ложками во всех возможных местах», — добавлял Матвей).
Ребекка Куанг, «Йеллоуфейс»
Золушек с туфельками здесь не бывает — только тяжелый труд, упорство и неустанные попытки вытянуть тот самый счастливый билет.
Филипп Майер, «Сын»
Перикард, околосердечную сумку, использовали как мешок, но вот само сердце всегда оставляли там, где бизон был убит; и когда трава прорастет сквозь его выбеленные временем ребра, Создатель увидит, что люди совсем не жадные, и сделает так, чтобы прерия не оскудевала и стада бизонов плодились в ней во веки веков.
Валерия Нарбикова, «Равновесие света дневных и ночных звёзд»
Маша со своим мужем Иосифом Иаковичем и с новорожденным ребенком, над которым стоит новорожденная звезда, берут такси и оформляют визу, чтобы ехать в Египет.
Чжан Юэжань, «Кокон»
Серый был цветом фона, на котором проходило наше детство, и мы понимали, что белый особнячок здесь случайный гость.
Виктор Пелевин, «Хрустальный мир»
Другой странностью было то, что вырез резонатора, у всех гитар круглый, у этой имел форму пентаграммы; видимо, этим объяснялся ее тревожащий душу низкий звук.
Михаил Елизаров, «Земля»
И негодующий змеиный шёпот отца: — Маш-ша, неуш-ш-шели ты хочеш-ш-шь, чтобы они сделали из меня посмеш-ш-шищ-ще!..
Олег Пащенко, «Гипогуманизм»
Вместо того чтобы быть укушенными радиоактивным пауком, они заправляют топливные баки своих жужжащих, жалящих, желающих машин горючим веществом сновидения.
Татьяна Замировская, «Земля случайных чисел»
Недели три Володя все писал им про Лидочку, а потом вдруг сообщил: приедем 14-го, вы же давно звали в гости нас всех, вот приеду покажу вам звезду моего заката, огонь моих тлеющих углей, пять шагов моего распадающегося, распухшего языка к той самой финальной фразе.
Валерия Нарбикова, «Шепот шума»
Трагедия нелетной погоды произошла в стране, где было полно хорошей погоды, где сама по себе погода была просто великолепна, но трагедия произошла на семидесятом году власти, которая за восемьдесят лет так замучила и изуродовала погоду, что в каждой точке союза стояла нелетная погода.
Ольга Федянина, «Обстоятельства речи»
«Колымские рассказы» показывают, как устроено и живет место, в котором у человеческих глаз нет и не может быть цвета.
Адам Джадж, «Маленькая чёрная книга дизайна»
Свиньям не идёт губная помада.
Линор Горалик, «Недетская еда»
Похабщина, порнография отвратительная, черная грязная, несусветная, от которой хочется закрыть глаза и послать собеседника прополоскать себе рот спиртом — это когда хуй называют «жезлом жизни».
Татьяна Замировская, «Земля случайных чисел»
Черная лужа твое будущее.
Владимир Сорокин, «Теллурия»
Толстые ступни тяжко, слон, слон, шлепают, она жарко, лев, лев, дышит.
Эмма Смит, «Портативная магия»
Ученые разработали целый спектр ароматов для исторических книг: тут вам и миндаль, и носки не первой свежести, и дым, и уксус, и плесень (а кстати, если вам вдруг понадобилось избавить книгу от нехорошего запаха, скажем сырости или сигарет, положите ее в герметичную коробку с чистым наполнителем для кошачьего лотка); парфюмеры не раз пытались передать в своих творениях запах книг, от Demeter Fragrance Library: Paperback до Biblioteca de Babel Fueguia 1833 («ноты старых, пожелтевших от времени страниц, переплетов, отполированного дерева книжных шкафов»).
Эмма Смит, «Портативная магия»
Очень редко, но в женскую кожу переплетали книги о девственности и о душе.
Дмитрий Чернышев, «Как люди думают»
А в латинском сочинении по грамматике XII века грамматика расценивалась как изобретение дьявола, потому что она учит, в частности, склонению слова «Бог» во множественном числе.
Джессика Стоядинович (Стоя), «Философия, порно и котики»
Я много лет искала повод сделать банан-фаллос, усыпанный стразами и эякулирующий взбитыми сливками.
Андрей Сергеев, «Альбом для марок»
На большой перемене на углу Дурова мы брали на двугривенный соленых огурцов и по Фрейду забрасывали их в окна женской 235-й у Филиппа-Митрополита.
Арнхильд Лаувенг, «Завтра я всегда бывала львом»
Одиночество было стройной темноволосой женщиной в длинном платье однотонно белого и однотонно темно-синего цвета.
Томас Фостер, «Искусство чтения»
Все знали: если режиссер показывает, как волны лижут берег, ритмично набегают и откатываются обратно, — значит, за кадром кому-то повезло.
Томас Фостер, «Искусство чтения»
Вспомните знаменитый блюз Хэнка Уильямса и Джорджа Торогуда Move It Over: лирический герой сокрушается, что возлюбленная сменила замок на двери и его ключ теперь не годится.
Рэйчел Каск, «Контур»
Он не встречал другого человека, на ком столь же явственно отпечаталось бы его воспитание — она выросла в семье кальвинистов, в которой каждая копейка была на счету и ничто не пропадало зря, хотя одна слабость у нее всё же была, сказал он: иногда она позволяла себе смотреть гонки «Формула-один» по телевизору, и особенно ее завораживала сцена, когда победитель открывал шампанское и впустую разбрызгивал его на толпу ликующих зрителей.
Джон Уильямс, «Стоунер»
Когда он ошкуривал старые доски для книжных полок и видел, как уходят неровности, как исчезает серый поверхностный слой, обнажая само дерево, радующее глаз чистотой и богатством фактуры; когда он ремонтировал мебель и расставлял ее по комнате, — в эти часы он самому себе медленно придавал определенность, самого себя приводил в некий порядок, самого себя делал возможным.
Юлия Щербинина, «Книга как иллюзия»
А не так давно в одном из российских городов списанными из библиотек томами заделали большую асфальтовую дыру в тротуаре.
Донна Тартт, «Щегол»
Источник великой печали, которую я только-только начинаю осознавать: нам не дано выбирать себе сердца.
Татьяна Замировская, «Земля случайных чисел»
Я плакала, звонила ему по ночам и угрожала суицидом, но не в смысле ой-пойду-повешусь, как только твой самолет втянет шасси и мое надорванное сердце, запутавшееся в колесе, а завуалированно — мол, никогда не знаешь, где печаль твоя светла, где перекати-поле пустой высушенной головой мчит сквозь песочные замки, где проживешь три года, пока все твои самые главные люди спустятся в черную яму, заполненную талой водой, чтобы совершить свой последний вдох.
Генрих Бёлль, «Долина грохочущих копыт»
Нет, я не твой Иерусалим, подумала она, нет, нет, и все же таким взглядом смотрели, наверное, паломники, когда перед ними вставали башни святого города.
Юрий Каракур, «Фарфор»
Более яркой метафоры бабушкиной смерти невозможно было представить: новый хозяин спилил яблони, вырвал, как будто по завету деда Якова, цветы и засадил всё картошкой, в домике заколотил окна — кажется, просто из вредности.
Борис Вахтин, «Одна абсолютно счастливая деревня»
Так мы с ней поговорили в последний раз, и я ушел на войну, чтобы воевать и ждать, а я пошла домой, чтобы жить и ждать, и я смотрел ей вслед, и я смотрела ему вслед, и, Боже мой, как нам невмоготу было расставаться, ну прямо хоть криком кричи, ну прямо хоть губы кусай, а мы только и успели что на прощание немного поспорить, а ведь ему было двадцать, а ей девятнадцать, и она ушла, и он ушел — в воскресенье, воскресенье, на войну — в воскресение, понимаете?
Джон Барт, «Химера»
В болотах Мэриленда встречается такая улитка — возможно, я ее выдумал, — которая строит свою раковину из всего, что только ни попадется ей на пути, скрепляя все воедино выделяемой ею слизью, и вместе с тем инстинктивно направляет свой путь к самым подходящим для раковины материалам; она несет свою историю у себя на спине, живет в ней, наворачивая, по мере своего роста, все новые и все большие витки спирали из настоящего.
Роман Михайлов, «Равинагар»
У шамана открыт доступ к узору, у шизофреника этот узор внутри.
Донна Тартт, «Щегол»
В ее обществе все оживало, она излучала колдовской театральный свет, так что смотреть на мир ее глазами означало видеть его куда ярче обычного: помню, как мы с ней ужинали в итальянском ресторанчике в Гринич-Виллидж за пару недель до ее смерти и как она ухватила меня за рукав, когда из кухни вдруг вынесли почти что до боли прекрасный праздничный торт с зажженными свечами, как на темном потолке дрожал слабый круг света и как потом торт поставили сиять в центре семейного торжества, как он расцветил лицо старушки и вокруг засверкали улыбки, а официанты отошли назад, сложив руки за спины — самый обычный праздничный ужин в честь дня рождения, на который можно наткнуться в любом недорогом ресторане в даунтауне, который я бы и не запомнил вовсе, не умри она вскоре, но после ее смерти я снова и снова вспоминал его и, наверное, буду вспоминать всю жизнь: кружок свечного света, живая картинка повседневного обычного счастья, которое я потерял вместе с ней.
Андрей Платонов, «Котлован»
Где-то, наверно в саду совторгслужащих, томился духовой оркестр: однообразная, несбывающаяся музыка уносилась ветром в природу через приовражную пустошь, потому что ему редко полагалась радость, но ничего не мог совершить равнозначного музыке и проводил свое вечернее время неподвижно.
Другие приёмы
Абсурдизм/парадокс · Аллитерация · Алогизм · Гипербола · Градация · Градация обратная · Деперсонификация · Дисфемизм · Инверсия · Иносказание (перифраз) · Ирония · Кумулятивный синтаксис · Лексический контраст · Литота (преуменьшение) · Метаморфоза · Метафора · Метонимия · Морфемная игра · Однородная пара · Однородная тройка · Окказионализм · Олицетворение · Повтор · Ритмизация · Риторический вопрос · Сарказм · Сильное слово в конце · Синтаксический параллелизм · Синтаксический символизм · Слом 4-й стены · Список · Сравнение/аналогия · Умолчание · Хиазм · Эвфемизм · Эллипсис · Эпитет