Инверсия

Михаил Шишкин, «Венерин волос»

И согласиться трудно, и отказаться нелегко.

Михаил Шишкин, «Венерин волос»

Сразу вспомнила Торшина: «От любви умирают редко, зато рождаются часто».

Владимир Покровский, «Персональный детектив»

Их называли новыми хнектами, их называли геростратиками, в глазах всего мира они были преступниками наиопаснейшими; их проклинали, их ненавидели, ими — что, в общем, понятно — бессознательно восхищались.

Трумен Капоте, «Другие голоса, другие комнаты»

Заявление, конечно, обыкновенное, но не столь обыкновенен факт, ибо не многим из нас дано понять, что любовь — это нежность, а нежность, вопреки распространенному мнению, — не жалость; и еще меньше людей знают, что счастье в любви — не сосредоточенность всех чувств на предмете; любят множество вещей, и любимый является с тем, чтобы стать всех их символом; для истинно любящего на нашей земле любимый — это распускание сирени, огни кораблей, школьный колокольчик, пейзаж, беседа незабытая, друзья, воскресенья в детстве, сгинувшие голоса, любимый костюм, осень и все времена года, память… да, вода и твердь существования, память.

Альваро Энриге, «Мгновенная смерть»

Элегантный святой на фоне пейзажа представляет мир, тронутый Божиим присутствием; святой, сидящий в комнате, представляет погрязшее в потемках человечество, чья заслуга в том, что вопреки всему оно сохраняет веру, человечество приземленное, пропахшее кровью и слюной, человечество, которое устало от зрительской роли и начало действовать.

Иван Гончаров, «Обломов»

Услышит о каком-нибудь замечательном произведении — у него явится позыв познакомиться с ним; он ищет, просит книги, и если принесут скоро, он примется за нее, у него начнет формироваться идея о предмете; ещё шаг — и он овладел бы им, а посмотришь, он уже лежит, глядя апатически в потолок, и книга лежит подле него недочитанная, непонятая.

Александр Гольдштейн, «Памяти пафоса. Статьи, эссе, беседы»

Писателей подобного типа стокгольмские академики не видят в упор, и тут никакие художественные заслуги не помогут, только усугубят, да и кто шведов, положа руку на сердце, серьезно осудит, если Селин, литератор великий, той же недрогнувшей кистью живописал погремушки для наших с вами погромов, а Жене, уж какой изрядный нарратор, с возрастом перестав быть подстилкой для международной криминальной шпаны, начал идейно совокупляться со всем терроризмом на свете, не упустив ни «Черных пантер» из Америки, ни «Красную армию» Баадера — Майнхоф из Европы, ни смуглокожих и гибких, как палестинская лоза, отроков с автоматами Калашникова, что на сопредельных с нами просторах, не говоря уже о том, что всю свою долгую жизнь во словесности выворачивал наизнанку мораль, прославляя кровавое очарованье предательства, — с этим что делать, скажите?

Бернар Рекишо, «Фаустус и другие тексты»

Дело в том, чтобы видеть, почему одни вещи нас преображают, а другие нет, и как те, что некогда были на это способны, сегодня утрачивают способность очаровывать; как изнашиваются крылья облаков, легкость газелей, как утрачивается дар волшебников, тускнеет цвет неба; как умирают воспоминания, заклинания, чудеса, знание о начале, само имя которого вчера сулило нам тысячелетнее могущество; как тот же источник может не давать уже ту же воду, когда прошла наша жажда; как мы ради цветов увядаем; как боги не преображают нас больше таинством, а история позабытого не вдохновляет к паломничеству.

Бернар Рекишо, «Фаустус и другие тексты»

Как, пока мы не увяли, остаются свежими все цветы; как мы сами становимся из‐за голода поварами, виноградарями из‐за жажды; как небеса отражают только нашу же синеву; как газели легки, а сказки сказываются лишь на глазах у пустошей и для невыразимых детей; как мы обретаем крылья, и убор облаков, и тайну богов; как мы — это красота отроков, высота холмов, белизна снегов, прозрачность кристаллов; как мы преображаем все входящее в нас; как служим причиной своих жутких страхов, своих беспримесных радостей; как в нас и через нас сложилась форма нашей души и мы содержим неведомое себе.

Андрей Левкин, «Искусство прозы, а заодно и поэзии»

А я девушка сладкая нежная тонкая умная, а чего это они вокруг такую херню на свет производят, мучают меня, мучают — воду на голову льют, пидорасы!

Иван Гончаров, «Обломов»

Всё это навело на него страх и скуку великую.

Джон Лэнган, «Рыбак»

В реке Сварткил, как я узнал, рыбы полно — окунь обычный, окунь солнечный, малоротый окунь, язь, сом и даже судак (этот монстр сломал мне удочку, прежде чем я успел выволочь его на берег).

Анатолий Мариенгоф, «Роман без вранья»

Фантасмагория неправдоподобнейшая.

Игорь Гергенрёдер, «Русские эротические сказы»

Мельницы ставит, гурты скота закупает; промышленный стал человек.

Анатолий Гаврилов, «Берлинская флейта»

Зеленый плащ, клетчатый шарфик, черный берет, черные сапоги, лицо печальное.

Владимир Сорокин, «Теллурия»

И трактир рязанский ждать себя не заставил — сразу и выплыл из мги утренней опосля заставы, после рослых ратников с палицами светящимися.

Чимаманда Нгози Адичи, «Половина желтого солнца»

Воображал хрупкость неземную, мысленно видел женщину, у которой смех, голос, дыхание — все нежнее цыплячьего пуха.

Алексей Винокуров, «Люди Черного Дракона»

Ворона каркает да верезжит, перья из нее валятся, по полю от пинков покатилась, ни черта понять не может: что это, люди добрые, за такая вивисекция?

Алексей Винокуров, «Люди Черного Дракона»

Ах, Василий, Василий, не в добрый час пошел ты в революцию, не в добрый час выплыл из черных волн Амура, не в добрый час затеял гаолян свой сажать.

Ален Дамасио, «Орда встречного ветра»

Если по чистяку, то спереди, конечно, не так жестко хлопнуло: так, хорошая затрещина, девчачий пук, отрыгон обычный, ничего особенного.

Тед Чан, «История твоей жизни»

Имели они кожу темную, тела худощавые и бороды редкие.

Елена Хаецкая, «Падение Софии (русский роман)»

Ну, еще что скажешь, ты, бланманже трясучее?

Лора Белоиван, «Маленькая хня»

— Аньку, говоришь, под поезд почему, — пробормотал Толстой в бороду, — да потому, что ненавижу ее, блядищу истеричную.

Андрей Платонов, «Рассказ не состоящего больше во жлобах»

А через месяц я все-таки женился, не потому, что надобность особая была, а давали мануфактуры, самовар, койку большую, скатерти, посуду всякую, обмемблирование и прочий семейный причандал.

Алексей Шельвах, «Приключения англичанина»

Ведь как пустозвоны описывают идеальных-то своих: оные обязательно блондинки с белым высоким лбом, уста алые, зубки перловые, глаза лучезарны, а кожа столь прозрачна, что сквозь даму предметы просвечивают.

Павел Кушнир, «Русская нарезка»

Высокая температура — люблю этот кайф — не только замедляет время, но становятся обыденные вещи значитель­ными, приятно курить сигарету, приятно читать.

Константин Вагинов, «Козлиная песнь»

Идут они, лысый и маленькая, а вокруг магазины правительственные.

Владимир Набоков, «Лекции по зарубежной литературе»

Хороший читатель, читатель отборный, соучаствующий и созидающий, — это перечитыватель.

Евгений Водолазкин, «Лавр»

Главное, не посягайте на жену мою, ибо она сама на вас посягнет.

Евгений Водолазкин, «Лавр»

Проводивший дни жизни своей в доме у кладбища, дни своей смерти он будет проводить на кладбище у дома.

Анатолий Мариенгоф, «Роман без вранья»

Их фамилия всяческие имела заводы под Москвой, под Саратовом, под Нижним и во всех этих городах домищи, дома и домики.

Умберто Эко, «Откровения молодого романиста»

Прозаическим текстом управляет латинское правило rem tene, verba sequentur («держись сути дела, а слова придут сами»), тогда как для текста поэтического пословицу следует перевернуть: «держись слов, а суть придет».

Максим Кич, «Большой дом»

— Врёте! — из пасти заревело так, словно там соревнования по пылесосному спорту шли.

Константин Вагинов, «Козлиная песнь»

Был он мальчик чистенький, одевался аккуратно в высшей степени, никогда у него ни под одним ноготочком грязь не застревала.