Градация

Пип Уильямс, «Потерянные слова»

Сначала прозрачные ноготки на крошечных пальцах, затем я продвигалась дальше к пухлым ручкам и ножкам, потом — к кремовой коже лица и, наконец, к чуть заметным золотым ресничкам.

Юрий Каракур, «Фарфор»

Разговаривали о чём-то неважном, потому что о важном разговаривать было страшно: всё-таки следующий отпуск только через год, а бабушке семьдесят пять, семьдесят шесть, семьдесят семь, семьдесят восемь.

Трумен Капоте, «Другие голоса, другие комнаты»

Я люблю тебя на дюйм, на чуть-чуть, на уйму уйм.

Марк Твен, «По экватору»

Есть три категории людей: люди Заурядные, Исключительные и Сумасшедшие.

Алексей Иванов, «Вегетация»

А глыбы по размеру были разными: и совсем небольшие, и крупные, и даже огромные — величиной с машину.

Сью Таунсенд, «Публичные признания женщины средних лет»

Никогда, никогда больше не вози меня на ярмарки, даже если буду умолять, рыдать и выть!

Элиезер Юдковский, «Гарри Поттер и методы рациональности»

И если бы не этот камешек, и вас, и всю вашу семью в автомобиле, и всю вашу планету снесла бы эта фура, которая в рамках данной метафоры изображает вашу исключительную невнимательность.

Абрахам Вергезе, «Рассечение Стоуна»

Имя поначалу звучало как вопрос, потом как ласка, потом как признание в любви.

Виктор Вилисов, «Постлюбовь. Будущее человеческих интимностей»

Для язычников природа была их интимным контекстом, для христиан — греховным наследием, которое надо было преодолевать, ранний модерн столкнулся с природой, как с противником, которого нужно покорить.

Григорий Ревзин, «Как устроен город»

Идеальная русская площадь — пустая, зачищенная поверхность перед райкомом, горкомом, обкомом и, наконец, Кремлем.

Ладислав Клима, «Страдания князя Штерненгоха»

Произошло что-то ужасное, немыслимое, невозможное.

Стефан Загмайстер, Джессика Уолш, «О красоте»

Если смотреть инсталляцию вечером, небо из привычного голубого становится темно-синим, потом — темно-темно-синим, но все же не черным, а темнейшим из возможных оттенков синего, который невозможно воспроизвести ни в печати, ни с помощью смешивания красок, потому что его создала сама Вселенная.

Шелли Джексон, «Мать извела меня, папа сожрал меня. Сказки на новый лад»

Она молчит уже два года, три месяца и четыре дня.

Андрей Белый, «Петербург»

Жители островов поражают вас какими-то воровскими ухватками; лица их зеленей и бледней всех земнородных существ; в скважину двери проникнет островитянин — какой-нибудь разночинец: может быть, с усиками; и того гляди выпросит — на вооружение фабрично-заводских рабочих; загуторит, зашепчется, захихикает: вы дадите; и потом не будете вы больше спать по ночам; загуторит, зашепчется, захихикает ваша комната: это он, житель острова — незнакомец с черными усиками, неуловимый, невидимый, его — нет как нет; он уж — в губернии; и глядишь — загуторят, зашепчутся там, в пространстве, уездные дали; загремит, загуторит в уездной дали там — Россия.

Яцек Дукай, «Лёд»

Что сохранится на стекле и отпечатается на бумаге: снег — снег — бледные ореолы фонарей — темная грязь, темная мостовая; темное небо — серые фасады домов в перспективе широкого городского ущелья — на первом плане хаос угловатых форм экипажей, заблокированных в заторе — между ними и между людских силуэтов бьет сияние чистого огня, настолько светлого, что карточка в этом месте кажется совершенно не экспонированной — а над ним, над пламенем белизны, что белее белого, в самом сердце арабески льда расстилается лют, лют, массивная молния мороза, растопыренная звезда инея, живой костер холода — лют, лют, лют над меховыми шапочками девушек, лют над шапками и котелками мужчин, лют над лошадиными мордами и будками повозок, лют над неоновыми вывесками кафе и салонов, магазинов и гостиниц, кондитерских и булочных, лют над Маршалковской и Аллеями Иерусалимскими, лют над Варшавой, лют над Российской Империей.

Надя Делаланд, «Рассказы пьяного просода»

Ну да, сначала снять одежду, потом кожу и, в апофеозе всего, мясо.

Дмитрий Иванов, «Пиар добра или как просрать всё»

Это был коньяк, он обжег горло, он обжег все внутри, он все наполнил теплом, он предопределил в моей жизни все.

Дмитрий Чернышев, «Как люди думают»

Индусы считали, что у любовной страсти есть десять стадий: созерцание, задумчивость, бессонница, отощание, нечистоплотность, отупение, потеря стыда, сумасшествие, обмороки, смерть.

Стивен Фрай, «Пресс-папье»

Как человек, проведший всю свою жизнь — жизнь мальчика, мужа и бесноватого старого дурака — снаружи и внутри образовательных заведений, я, наверное, последний, от кого можно ожидать относящихся до них полезных советов.

Алексей Шельвах, «Приключения англичанина»

И бабы, то бишь женщины, то бишь дамы прекрасные не привлекали, сколь ни старались.

Владимир Сорокин, «Теллурия»

Первый из них, говорит, вот этот лукавый такой, с бородкой, разрушил Российскую империю, второй, в очках и с пятном на лысине, развалил СССР, а этот, с маленьким подбородком, угробил страшную страну по имени Российская Федерация.

Анатолий Мариенгоф, «Мой век, моя молодость, мои друзья и подруги»

Няня была словно сделана из шаров: маленького (в черной кружевной наколке), внушительного (с гранатовой брошкой на груди) и очень внушительного, стоящего на чем-то воткнутом в меховые полусапоги.

Николай Байтов, «Проблема адресации»

Но какую же гадость пишут, однако! — всё эстетическое во мне было оскорблено, глумливо оплёвано, изнасиловано…

Марина Степнова, «Женщины Лазаря»

До семнадцати лет Галина Петровна была роскошно, постыдно, упоительно счастлива.

Джон Уильямс, «Стоунер»

Когда он ошкуривал старые доски для книжных полок и видел, как уходят неровности, как исчезает серый поверхностный слой, обнажая само дерево, радующее глаз чистотой и богатством фактуры; когда он ремонтировал мебель и расставлял ее по комнате, — в эти часы он самому себе медленно придавал определенность, самого себя приводил в некий порядок, самого себя делал возможным.

Марина Степнова, «Женщины Лазаря»

Правда, в том же году несчастное местечко громили и красные, и белые, и зеленые, и бог весть еще какие звероватые батьки, совсем уже не классифицируемые по партийной или политической линии, но тем не менее отлично умеющие жечь, вешать, насиловать и убивать.

Итало Кальвино, «Несуществующий рыцарь»

Кроме наших обрядов, трехдневных и девятидневных молитв, полевых работ, молотьбы, сбора винограда, порки слуг, подлогов, поджогов, повешений, солдатских набегов и грабежей, насилий да чумных поветрий, мы ничего и не видали.

Джон Уильямс, «Стоунер»

Свою любовь к литературе, к языку, к таинственному выявлению движений ума и сердца через малозначащие на первый взгляд, странные, неожиданные сочетания букв и слов, через холодный черный шрифт, — любовь, которую он раньше скрывал как нечто недозволенное и опасное, он стал выражать — вначале робко, потом храбрее, потом гордо.

Михаил Гаспаров, «Записи и выписки»

Мы начинаем познавать себя, прикладывая к себе чужие меры (многие на этом и останавливаются); потом находим свою; а потом (немногие от этого удерживаются) начинаем прилагать ее к другим.

Юрий Каракур, «Фарфор»

Лес обманул и показывал теперь силу, самое время вытянуть все его звуки в долгую верёвку: лееееес, прочный, сильный, сожмёт птичку до хруста костей, свернёт шею кролику, перебьёт ноги лосю.

Андрей Сергеев, «Альбом для марок»

Да и ни о каком отъезде, бегстве, эвакуации в семье речь не шла: что будет, то будет.

Александр Введенский, «Серая тетрадь»

Когда один человек жил в своем собственном ногте, то он огорчался и плакал и стонал.