Синтаксический параллелизм
121 фраза · смотреть по одной
Михаил Шишкин, «Венерин волос»
И согласиться трудно, и отказаться нелегко.
Михаил Гаспаров, «Записи и выписки»
АиФ, 1995, 36, отзывы детей о политиках: «Ельцин и плохой и хороший: плохой, потому что Чечню разбомбил, хороший, потому что нас не разбомбил».
Лев Лосев, «Меандр»
Которые порасторопнее кинулись воровать с небывалым даже в русской истории размахом: нефть — так целыми месторождениями, недвижимость — так заповедными рощами и историческими кварталами, кино — так целыми студиями и госфильмофондами и власть, власть, власть.
Александр Жолковский, «Эросипед и другие виньетки»
Программа у него запретительная (того-то думать «нельзя»), манера — монологическая (меня перебивать не смейте), мышление — блатное (я молчал, теперь вы помолчите), а самообраз при всем при том — демократический.
Жорж Перек, «Жизнь способ употребления»
Он помнил Маргерита, Поля Хебера и Летицию, и Эмилио, и шорника, и Марселя Аппенццелла \(с двумя «ц» — вопреки кантону и сыру\); он помнил Грегуара Симпсона, и таинственную американку, и весьма нелюбезную мадам Паукиту; он помнил господина в желтых ботинках, с гвоздикой в петлице и тростью с малахитовым набалдашником, который в течение десяти лет ежедневно приходил на прием к доктору Дентевилю; он помнил мсье Жерома, преподавателя истории, написавшего «Словарь Испанской церкви XVII века», который отказались издать 46 издателей; он помнил молодого студента, который несколько месяцев жил в комнате, занимаемой сегодня Джейн Саттон, и которого выгнали из вегетарианского ресторана, где он работал, уличив в том, что он вылил в котел с варившимся овощным супом большую бутыль консервированного мясного бульона «Viandox»; он помнил Труайяна, букиниста и владельца магазина на улице Лёпик, который однажды обнаружил в кипе детективных романов три письма Виктора Гюго бельгийскому издателю Анри Самюэлю по поводу публикации сборника «Возмездия»; он помнил Берлу, начальника пожарной дружины, полного кретина в сером халате и берете, жившего неподалеку, через два дома, который однажды утром в 1941 году, в силу неизвестно какого декрета Гражданской Обороны приказал установить в подъезде и заднем дворике, куда выносились пакеты с мусором, бочки с песком, которые так ни разу ни на что и не пригодились; он помнил о том, как президент Данглар устраивал пышные приемы для своих коллег по апелляционному суду: в такие дни у дверей дома вставал почетный караул из двух республиканских гвардейцев в парадной форме, вестибюль украшался большими горшками с аспидистрами и филодендронами, слева от лифта устанавливалась гардеробная вешалка — длинная стойка на колесиках с плечиками, которые консьержка постепенно завешивала норками, соболями, каракульчами, каракулями и широкими рединготами с ондатровыми воротниками.
Яцек Дукай, «Король боли»
Хаос не способен на великое благо, не способен на великие идеи, он не построит Китайскую стену, не провозгласит одним указом счастье и процветание на всей Земле, — но по тем же причинам не способен и на великое зло, он не строит концентрационные лагеря, не сбрасывает атомные бомбы, не порабощает народы, не принуждает людей к подлости.
Андрей Сергеев, «Альбом для марок»
Все взрослые по определенному признаку (опускаю семейный) распределялись — каждой твари по паре: русские — папа и мама, украинцы — Алексей Семенович и Екатерина Дмитриевна, прочие славяне — Борис Федорович и Тонька, несостоявшиеся лимитрофы — Борис Федорович и Клара Ивановна, евреи — Бернариха и Алимпий, бывшие иностранные подданные — они же, бывшие проститутки – Бернариха и Клара Ивановна, из бывших — Борис Федорович и Бернариха, кандидаты наук — папа и Алексей Семенович, артистические натуры — Алимпий и Екатерина Дмитриевна, интеллигенты — Борис Федорович и Алексей Семенович, служащие — Борис Федорович и Тонька, преподаватели — папа и Алексей Семенович, старые без пенсии — Бернариха и Борис Федорович, учились в гимназии — мама и Алимпий, нигде не учились — Клара Ивановна и Тонька, склочничали — они же, действовали на нервы — Бернариха и Алексей Семенович, устрашали — Алимпий и Алексей Семенович.
Борис Вахтин, «Одна абсолютно счастливая деревня»
Некоторое время спустя в расположении немцев поднялась стрельба, в небо взвились осветительные ракеты, шум боя долетел до наших войск на том берегу и, как это бывает на войне сплошь и рядом, разбуженный внезапно механизм пришел в действие, увлекая все больше и больше людей, опережая и разрушая планы и замыслы, разгораясь словно сам собой, без надлежащей подготовки, когда и артиллерия для наступления не сосредоточена, и танки в нужном количестве не подошли, и языки не взяты, и самолеты не заправлены горючим, и инженерные работы не закончены, и связисты не отрегулировали связь, и командиры всех родов войск не согласовали между собой свои действия и не поставили задачи своим подчиненным, указав рубежи, сроки и ориентиры, однако и пушки стреляют, и наличные танки идут вперед, и самолеты летят бомбить, и саперы наводят мост, и связисты тянут кабель, и командиры указывают рубежи, сроки и ориентиры.
Валерия Нарбикова, «Равновесие света дневных и ночных звёзд»
А саддукеи говорят, что сперма одушевленная, а раввин Мойи говорит, что эмбрион одушевленный, а Платон говорит, что душа живет в мозге, а Филон говорит, что души — животные воздуха, а стоики говорят, что душа живет в сердце, а Плотин говорит, что мясо не надо есть, а мама говорит, что мороженое мясо можно есть, потому, что оно и не мясо.
Жорж Перек, «Жизнь способ употребления»
А иногда его пронизывало чувство невыносимой грусти; он думал о других, обо всех тех, кто уже ушел, обо всех тех, кого поглотила жизнь или смерть: мадам Уркад — в маленьком домике под Монтаржи, Морелле — в Веррьер-лё-Бюиссон, мадам Френель с сыном — в Новой Каледонии, и Винклера, и Маргариту, и Дангларов, и Клаво, и Элен Броден с ее пугливой улыбкой, и мсье Жерома, и пожилую даму с собачкой, имя которой он забыл; имя, разумеется, пожилой дамы, так как собачку, которая, кстати, была именно сучкой, звали — это он помнил прекрасно — Додека, а поскольку сучка нередко справляла нужду на лестничной площадке, консьержка — мадам Клаво — никогда не называла ее иначе, как Додекака.
Бернар Рекишо, «Фаустус и другие тексты»
Как, пока мы не увяли, остаются свежими все цветы; как мы сами становимся из‐за голода поварами, виноградарями из‐за жажды; как небеса отражают только нашу же синеву; как газели легки, а сказки сказываются лишь на глазах у пустошей и для невыразимых детей; как мы обретаем крылья, и убор облаков, и тайну богов; как мы — это красота отроков, высота холмов, белизна снегов, прозрачность кристаллов; как мы преображаем все входящее в нас; как служим причиной своих жутких страхов, своих беспримесных радостей; как в нас и через нас сложилась форма нашей души и мы содержим неведомое себе.
Альберто Мангель, «История чтения»
Народным режимам нужно, чтобы мы потеряли память, и потому они называют книги бесполезной роскошью; тоталитарным режимам нужно, чтобы мы не думали, и потому они запрещают, уничтожают и вводят цензуру; и тем и другим нужно превратить нас в глупцов, которые будут спокойно воспринимать свою деградацию, и потому они предпочитают кормить нас манной кашкой вместо чтения.
Лутц Кёпник, «О медленности»
Замедление трактовалось как протест против радостного переживания движения и времени, рассматривалось как враждебный прогрессу и просвещению подход, предпочитавший статические взаимосвязи — динамическим, бинарные оппозиции — диалектической энергии, бездумное созерцание — критической вовлеченности, эскапизм — ответственности, ностальгию — действию.
Гайто Газданов, «Эвелина и её друзья»
И потом вдруг в какое-нибудь холодное осеннее утро, — если оставаться в традициях классического романа, где погода должна соответствовать чувствам героев, ты вдруг начинаешь понимать, что все это — твоё воспалённое воображение, что она не способна отличить Рильке от Жеральди, Рембрандта от Мейсонье и Донателло от Ландовского.
Валерия Нарбикова, «Равновесие света дневных и ночных звёзд»
И погода — показатель природы, и характер — показатель человека; человек с плохой погодой, встал не с той ноги, от него сильно дует, он качается, он — обильные осадки и ниже ноля; стихия с хорошим характером: она ласково светит, без заморозков, при умеренных порывах.
Дэниел Мейсон, «Северный лес»
Одни и те же свинопасы гнали на пастбище разбегающихся свиней, одни и те же группы людей каждое утро приходили в город, одни и те же прачки развешивали белье на веревках, одни и те же пьянчуги прохлаждались на площади.
Лев Рубинштейн, «Частные лица. Биографии поэтов, рассказанные ими самими. Часть вторая»
Я всегда не доверял двум типам авторов: тем, кто утверждает, что он пишет для всех, и тем, кто говорит, что пишет для себя.
Бернар Рекишо, «Фаустус и другие тексты»
Искусство жить начинается, когда понять означает видеть, когда видеть означает чувствовать, что ты понимаешь, когда видеть означает любить, когда понимать означает владеть, когда владеть означает быть, а быть становится жить и жить становится искусством… это окончательное слияние науки, закона, искусства и бытия.
Жорж Перек, «Жизнь способ употребления»
Обитатели дома живут в нескольких сантиметрах друг от друга, их разделяет простая перегородка, они делят одинаковые пространства, повторяющиеся на каждом этаже, они делают в одно и то же время одни и те же движения, — открыть кран, спустить воду, зажечь свет, накрыть на стол, — несколько десятков одновременных существований, которые повторяются от этажа к этажу, от дома к дому, от улицы к улице.
Пип Уильямс, «Потерянные слова»
Я любила этот снимок, потому что на нем папа смотрел на маму, а мама смотрела прямо на меня.
Джордж Сондерс, «Купание в пруду под дождём»
Однако каждый персонаж тут по-своему обособлен: Марья Васильевна — единственная женщина, Семен — единственный крестьянин, Ханов — единственный помещик.
Гвидо Витиелло, «Читатель на кушетке. Мании, причуды и слабости любителей читать книги»
Одни читают для пользы, что похвально; другие для удовольствия, что безобидно; немало людей, однако, читают по привычке, и это занятие я бы не назвал ни безобидным, ни похвальным.
Бернар Рекишо, «Фаустус и другие тексты»
Кто-то видит искусство в природе, кто-то видит его во вселенной, кто-то видит его в мельчайших вещах, кто-то видит его в человеке, кто-то видит его повсюду, кто-то закрывает глаза, потому что ищет внутри самого себя, кто-то ценит искусство жить.
Режис Дебре, «Против Венеции»
На любом кампо вам нальют из котла своего неповторимого минестроне, швырнут на бумажную тарелку своей изысканной поленты.
Мишель Пастуро, «Бестиарии Средневековья»
В средневековой системе пяти чувств рысь служила атрибутом зрения, крот — слуха, гриф — обоняния, обезьяна — вкуса, а паук — осязания.
Мария Семёнова, «Волкодав»
Ни ноготка лишку, ни волоска недостачи.
Виталий Пуханов, «Родина прикажет есть говно»
А женщина срубит дерево, сожжёт дом и воспитает дочь.
Роджер Кройц, «Ирония и сарказм»
Сатира — это урок, пародия — это игра.
Фердиа Леннон, «Славные подвиги»
Когда Хабрий трезвый, создается впечатление, что ему постоянно немного больно — щеки и лоб напряжены в полугримасе, — но поздним вечером, когда кто-то из посетителей расщедрится и принесет ему кувшин-другой, щеки расслабляются, глаза загораются, и если остаться послушать, он одарит вас рассказами об Аргосе: о женщинах, которых Хабрий любил, колесницах, на которых мчался, храмах, в которых молился, о множестве священных источников и зеленых рощ.
Филип Хосе Фармер, «Венера на половинке раковины»
Если вымышленный персонаж изобретает другого вымышленного персонажа, который изобретает третьего вымышленного персонажа, который изобретает еще одного вымышленного персонажа, можно ли говорить о степени их существовательности (в виду отсутствия лучшего слова)?
Николай Байтов, «Суд Париса»
И разрешить этот спор должен был Парис, сын троянского коня... прошу прощения, ха–ха–ха! — сын троянского царя.
Эдуард Кочергин, «Ангелова кукла. Рассказы рисовального человека»
Голова большая, мохнатая — южная, а ножки хилые, недоросшие — северные.
Викрам Сет, «Лишь одна музыка»
Пожалуйста, прости меня, и если ты так же не способен забыть меня, как я не способна забыть тебя, хотя бы старайся думать обо мне пореже с каждым днем и с каждым годом.
Альберто Мангель, «История чтения»
Астроном, читающий древнюю карту звездного неба, которое сейчас выглядит совсем по-другому; японский архитектор, читающий землю, на которой будет выстроен дом, чтобы оградить его от злых сил; зоолог, читающий следы животных в лесу; игрок в карты, читающий мимику своего партнера, прежде чем сделать победный ход; танцор, читающий указания хореографа, и публика, читающая движения танцора; ткачиха, читающая сложный узор будущего ковра; органист, читающий записанную на страничке музыку; мать, читающая лицо ребенка в поисках радости, испуга или любопытства; китайский предсказатель, читающий древние знаки на панцире черепахи; любовник, читающий тело возлюбленной в ночи под простыней; психиатр, помогающий своим пациентам читать их собственные пугающие сны; гавайский рыбак, читающий океанские течения, опустив руку в воду; фермер, читающий погоду в небесах, — все они владеют одним и тем же искусством толкования знаков.
Лора Белоиван, «Южнорусское Овчарово»
У меня фит-браслет строгий, у меня здоровье так себе, у меня норма шагов большая.
Виктор Вилисов, «Постлюбовь. Будущее человеческих интимностей»
Россияне должны нормально жить, нормально учиться, нормально одеваться, нормально работать, нормально любить, нормально рожать, нормально думать.
Надя Делаланд, «Рассказы пьяного просода»
Вот он жил — ходил, дышал, разговаривал, и вот его нет — лежит неподвижен, бездыханен, молчалив.
Валерия Нарбикова, «Равновесие света дневных и ночных звёзд»
Божественное явление: круговорот вещей в природе, сначала кожезаменитель, потом ботинки, потом след от ботинок, сначала облако, потом дождь, потом туман, сначала отец, потом сын, потом дух — одновременно, своя закономерность.
Алексей Конаков, «Табия 32»
Знаете, даже шутка ходила в те годы: «Английская литература говорит: смерть ради долга; французская литература говорит: смерть ради любви; немецкая литература говорит: смерть ради величия; русская литература говорит: смерть».
Евгений Замятин, «Бич божий»
Он не мог пробраться в читальный зал, его подхватила шуршащая шелком и шепотом, возбужденная, жарко дышащая толпа: модные проститутки и светские женщины, лысые юноши и молодящиеся старички, пахнущий конюшней цирковой атлет и надушенный женскими духами епископ.
Ёко Огава, «Полиция памяти»
Угрюмые, как шкафы, — и элегантные, как игрушки; с квадратными клавишами — и с круглыми кнопками; на простеньких деревянных подставках — и на элитных мраморных постаментах…
Викрам Паралкар, «Пороки и наваждения»
Ей даже казалось, что «она», которая ходит, и «она», которая бегает, — разные люди, равно как «она», которая шепчет, и «она», которая говорит: портниха полагала, что коль скоро ее конечности, легкие и гортань выполняют разные функции, то, следовательно, ими управляют разные люди, а сделав требуемое, впадают в анабиоз, раз их услуги более не нужны.
Мадлен Миллер, «Цирцея»
Мы глядели друг на друга, глаза в глаза, желтые в желтые.
Зэди Смит, «Белые зубы»
Даже регистратор, который чего только не видал — женщины, похожие на лошадей, выходят замуж за мужчин, похожих на кротов; мужчины, похожие на слонов, женятся на дамочках, похожих на сов, — когда Арчи и Клара предстали перед ним, удивленно приподнял брови при виде такого противоестественного союза.
Филип Хосе Фармер, «Венера на половинке раковины»
Меня всегда наполняет странное чувство, стоит мне забыть о том, что я не живой человек, что мой отец — писатель, а моя мать — журнал.
Алексей Иванов, «Вегетация»
Митя ощущал машину как собственное тело: ноги харвера были его ногами, манипуляторы — его руками, радары были зрением, компрессоры и поршни — мускулатурой, а дизель и генератор — сердцем.
Виктор Шкловский, «Жили-были»
Привет вам, друзья, с которыми я писал, с которыми я голодал, с которыми я ошибался.
Филип Хосе Фармер, «Венера на половинке раковины»
Саймон был атеистом, однако помолился Яхве, богу своего отца, Марии, любимому божеству бабушки, и Гитче Маниту, богу своей матери.
Евгений Замятин, «Герберт Уэллс»
Там рядом: математика и миф, физика и фантастика, чертеж и чудо, пародия и пророчество, сказка и социализм.
Умберто Эко, «Имя розы»
Отец келарь был толстоват и простоват, но радушен; немолод, но крепок; невзрачен, но расторопен.
Владимир Покровский, «Персональный детектив»
Я им и тепло, я им и хлеб, я им и удовольствия, и несчастья.
Виктор Шкловский, «Жили-были»
По городу метались музы и эринии Февральской революции — грузовые автомобили, обсаженные и облепленные солдатами, едущими неизвестно куда, получающими бензин неизвестно откуда, что-то делающими неизвестно для чего.
Филипп Майер, «Сын»
Философия команчей по отношению к чужеземцам непогрешима, как сам Папа: мужчин — пытать и убивать, женщин — насиловать и убивать, детей — обращать в рабов или усыновлять.
Евгений Замятин, «Герберт Уэллс»
Своего, Уэллсовского, языка, своего, Уэллсовского, письма он не создал, да и некогда было: надо было успеть написать те 40 томов, которые он написал.
Владимир Покровский, «Персональный детектив»
Жуткое всепоглощающее чувство вины, помноженное на жуткое всепоглощающее чувство триумфа.
Александр Маркин, [Дневник 2002-2006]
Я становился все толще и толще, все печальнее и печальнее.
Стефан Загмайстер, Джессика Уолш, «О красоте»
Все, что благо, — прекрасно; все, что прекрасно, — благо.
М. Л. Рио, «Словно мы злодеи»
Не знаете кто, не знаете как, не знаете почему.
Йен Макдональд, «Некровиль»
Тринидад притворялась, что любит этого мужчину, так как он притворялся, будто любит ее.
Леонид Рахманов, «Полнеба»
Имея за собой пятидесятилетнюю беспартийность, в себе — неизлечимую болезнь, над собой — целые пуды неудачной семейной жизни, он — общественник.
Яцек Дукай, «Лёд»
На Аллеях сцепились полозьями пара саней, вызывая еще большую неразбериху — транспорт выезжал на тротуар, пешеходы, ругаясь на польском, русском, немецком и еврейском языках, убегали из-под колес и из-под копыт; перед винным складом на замерзшей грязи упала матрона с габаритами гданьского шкафа, трое джентльменов пыталось ее поднять, на помощь поспешил пузатый офицер, и так вчетвером они поднимали ее: на раз — упала, на два — грохнулась, на три — уже половина улицы лопалась от смеха, а тетка, покрасневшая словно вишня, пронзительно пищала, махая толстыми ножками в маленьких башмачках…
Алексей Винокуров, «Люди Черного Дракона»
Ах, Василий, Василий, не в добрый час пошел ты в революцию, не в добрый час выплыл из черных волн Амура, не в добрый час затеял гаолян свой сажать.
Анатолий Гаврилов, «Берлинская флейта»
Все ближе и ближе трубы, все выше и выше трубы, трубы вертикальные, горизонтальные, наклонные, прямые, изогнутые.
Анатолий Гаврилов, «Берлинская флейта»
Восходящее движение, нисходящее движение, верхний голос, нижний голос, на терцию выше, на терцию ниже, взять аккорд чуть раньше, взять аккорд чуть позже, нежелательный ход на увеличенную секунду, дополнительный шаг на один знак, по чистым квинтам вверх, по чистым квинтам вниз, пианиссимо, форте, тритоновая транспозиция основной формы ряда, глиссандирующие обертоны всеинтервального ряда, секвенция из нисходящих трезвучий в триольном движении, восьмикратно повторенные звуки центрального уменьшенного септаккорда и двукратно повторенные звуки двух побочных уменьшенных септаккордов, переход доминанты в субдоминанту, модуляции, отклонения, сопоставления, смена регистров, рыба тянет лодку все дальше от берега, я устал, но продолжаю крепко сжимать веревку, впервые мне приходится сражаться с такой огромной рыбой в одиночку, гетерогенность, мультипликативность, пермутация, ротация, интерполяция, залы будут переполнены, многие будут плакать, многие долго не будут расходиться после концерта, все дальше и дальше от берега в бездну ночного, штормящего моря, всколыхнется весь музыкальный цвет Берлина, все выше и выше волны, все громче и громче рев стихии, тяжелый ритм на фоне стонущих струнных, напряжение достигает высшей точки, ослепительная сонорная вспышка в верхнем регистре, газы, говно.
Джон Лэнган, «Рыбак»
Пусть тот первый заход и был бесплодным, даже без намека на клев, пусть я и просидел пять часов, бездумно провожая взглядом ленивое течение, сносящее приманку куда-то прочь, пусть я и запутывал леску в ветвях растущих на пригорке деревьев добрую дюжину раз, пусть и потянул шею, пока эту самую леску выпутывал, я все равно вернулся на следующий день.
Виктор Пелевин, «Оружие возмездия»
Когда множество людей верит в реальность некоего объекта (или процесса), он начинает себя проявлять: в монастыре происходят религиозные чудеса, в обществе разгорается классовая борьба, в африканских деревнях в назначенный срок умирают проклятые колдуном бедняги и так далее — примеров бесконечно много, потому что это основной механизм жизни.
Дмитрий Чернышев, «Как люди думают»
Если вывод — это то место, где человек устал думать, то стереотип — это место, где человек даже не начинал думать
Григорий Ревзин, «Как устроен город»
Любое городское установление может представать как институт — и тогда это оптика власти, как ритуал — и тогда это оптика жрецов, как know‑how, и тогда это оптика рабочих, и как сделка, и тогда это оптика купцов.
Мадлен Миллер, «Цирцея»
Их унизили, их низвели.
Викрам Паралкар, «Пороки и наваждения»
Они жаждут музыки, которую не слыхали прежде, блюд, которых не пробовали, пейзажей, которых не видели.
Екатерина Перченкова, «Заречное»
Лето залечило старые ожоги: заплело вьюнками, прикрыло зелёным мхом, зарастило крупнолистым сладким хмелем.
Эмма Смит, «Портативная магия»
В конце XVIII века британский литератор еврейского происхождения Исаак Дизраэли, отец будущего премьер-министра Бенджамина Дизраэли, отметил не без яда: «Римляне сожгли книги евреев, христиан и великих философов; евреи сожгли книги христиан и язычников; а христиане сожгли книги язычников и евреев».
Александр Бренер, «Вечное возвращение Сальвадора Дали»
Поэтому он дрожал: от ужаса и восхищения, от ничтожества и вожделения, от разочарования и тоски.
Эмма Смит, «Портативная магия»
Часто жаловались на его язык (кто-то дотошный не поленился подсчитать: «черт возьми» — 237 раз, «сволочь» — 58 раз, «ради бога» — 31 раз, «я пукнул» — 1 раз).
Григорий Ревзин, «Как устроен город»
Утром ты теннисист, днем — юрист, ранним вечером — монгольский мистик, вечером — гитарист, по субботам учишься на летчика.
Нил Стивенсон, REAMDE
Как говорят в техническом бизнесе, А нанимают А, Б нанимают В, то есть пока набираешь лучших, они приводят за собой таких же, но едва опускаешь планку, середняки тащат посредственностей, чтобы те им прислуживали и помогали осуществлять личные планы.
Ольга Харитонова, «Хэппи бади»
Тела болели, пугали и возбуждали, а головы рассуждали, паниковали и мучились.
Владимир Сорокин, «Теллурия»
Следить и прятаться, скрываться и нападать, догонять и преследовать, любить и убивать — вот желания мои.
Юрий Каракур, «Фарфор»
Врачи лечили молча и зло, мест в больнице не хватало, а если удавалось прорваться, нужно было принести свои бинты, шприцы, капельницы и лежать тихо, не спрашивать, выживешь ли ты, пройдут ли шумы, спадёт ли отёчность.
Милорад Павич, «Хазарский словарь»
Дул ветер: зеленый с Черного моря, голубой, прозрачный — с Эгейского, сухой и горький — с Ионического.
Марк Твен, «По экватору»
Ему присущи все склонности, кроме утонченных, ему присущи все черты характера, кроме положительных.
Саша Соколов, «Школа для дураков»
Я знал, сейчас девочка идет на пруд, она будет купаться и купать свою простую собаку, а затем минует сколько-то лет, девочка станет взрослой и начнет жить взрослой жизнью: выйдет замуж, будет читать серьезные книги, спешить и опаздывать на работу, покупать мебель, часами говорить по телефону, стирать чулки, готовить есть себе и другим, ходить в гости и пьянеть от вина, завидовать соседям и птицам, следить за метеосводками, вытирать пыль, считать копейки, ждать ребенка, ходить к зубному, отдавать туфли в ремонт, нравиться мужчинам, смотреть в окно на проезжающие автомобили, посещать концерты и музеи, смеяться, когда не смешно, краснеть, когда стыдно, плакать, когда плачется, кричать от боли, стонать от прикосновений любимого, постепенно седеть, красить ресницы и волосы, мыть руки перед обедом, а ноги — перед сном, платить пени, расписываться в получении переводов, листать журналы, встречать на улицах старых знакомых, выступать на собраниях, хоронить родственников, греметь посудой на кухне, пробовать курить, пересказывать сюжеты фильмов, дерзить начальству, жаловаться, что опять мигрень, выезжать за город и собирать грибы, изменять мужу, бегать по магазинам, смотреть салюты, любить Шопена, нести вздор, бояться пополнеть, мечтать о поездке за границу, думать о самоубийстве, ругать неисправные лифты, копить на черный день, петь романсы, ждать ребенка, хранить давние фотографии, продвигаться по службе, визжать от ужаса, осуждающе качать головой, сетовать на бесконечные дожди, сожалеть об утраченном, слушать последние известия по радио, ловить такси, ездить на юг, воспитывать детей, часами простаивать в очередях, непоправимо стареть, одеваться по моде, ругать правительство, жить по инерции, пить корвалол, проклинать мужа, сидеть на диете, уходить и возвращаться, красить губы, не желать ничего больше, навещать родителей, считать, что все кончено, а также — что вельвет (драпбатистшелкситецсафьян) очень практичный, сидеть на бюллетене, лгать подругам и родственникам, забывать обо всем на свете, занимать деньги, жить, как живут все, и вспоминать дачу, пруд и простую собаку.
Джон Уильямс, «Стоунер»
Ему было сорок два года, и впереди он не видел ничего, что обещало бы радость, а позади почти ничего, памятью о чем он бы дорожил.
Владимир Сорокин, «Теллурия»
Увижу я и услышу, догоню и настигну, подчиню и поражу.
Григорий Ревзин, «Великолепная двадцатка: архитектура Москвы и зачем она была»
Та формула гармонизации, которую придумал Палладио, увы, ни черта не гармонизует эпоху сталинизма, и хотя типовой кинотеатр Ивана Жолтовского один в один повторяет палладианскую виллу, оказываясь рядом с ним, чувствуешь не то, что мир вокруг создан Богом с использованием пифагорейских пропорций, а то, что он создан Сталиным с использованием энкавэдэшных проскрипций.
Андрей Синявский, «Прогулки с Пушкиным»
Барышня — в крестьянки, улан — в кухарки, Алеко — в цыганы, Дубровский — в бандиты, беглый чернец — на царский престол.
Джессика Стоядинович (Стоя), «Философия, порно и котики»
Когда я счастлива, я так счастлива; когда я возбуждена, я так возбуждена; но когда я злюсь…
Борис Вахтин, «Одна абсолютно счастливая деревня»
Черт бы подрал этот поезд, переполненный всегда, негде сесть, и люди спят сидя и стоя, все равно, едут ли на завод или с завода, зимней ночью или летним днем, в тепле или в холоде, в духоте, черт бы подрал этот поезд, этот поезд, черт, этот поезд, что, этот поезд, мне, этот поезд, делать, делать, этот поезд, этот поезд, этот пояс, что на мне, не вздохнуть, развяжи его, Михеев, вот спасибо, легче теперь, дай на тебя обопрусь, какой ты добрый, Михеев, теперь ты присмотришь за ребятами, накормишь их, я не ела досыта тоже давно, теперь легче будет, только бы не вздрогнуть, только бы не вздрогнуть, зачем я вздрогнула, вот и нет тебя, совсем никогда нет, только этот поезд, этот поезд.
Эмили Сент-Джон Мандел, «Море спокойствия»
Она слишком много работала и слишком много пила.
Денис Драгунский, «Взрослые люди»
Режиссеры ставят и зевают, актеры играют и зевают, зрители смотрят и зевают!
Чарльз Буковски, «Женщины»
Она была безумна; она была дивна.
Владимир Сорокин, «Теллурия»
Первый из них, говорит, вот этот лукавый такой, с бородкой, разрушил Российскую империю, второй, в очках и с пятном на лысине, развалил СССР, а этот, с маленьким подбородком, угробил страшную страну по имени Российская Федерация.
Борис Вахтин, «Одна абсолютно счастливая деревня»
Я люблю тебя, как любила, знаешь, смотрю в колодец с журавлем, когда ведро топлю, а люблю тебя, смотрю на тополь, а люблю тебя, смотрю на речку, когда стираю, а люблю тебя, и никого не могу в дом ввести, потому что люблю тебя, а ты сам такие глупости мне предлагаешь, может быть, это не ты со мной разговариваешь, может быть, это я сама с собой разговариваю?
Олег Пащенко, «Гипогуманизм»
Человек чувствует себя пленником стихии земли, с завистью наблюдая за искрами, поднимающимся над костром, за птицами, населяющими воздух, за рыбами, которые, может быть, видели самого Ктулху.
Владимир Сорокин, «Теллурия»
И — прочь пуховый платок, и — змеиная лава волос, и — духи, резкие, как она сама.
Джессика Стоядинович (Стоя), «Философия, порно и котики»
Конкретно это «Оу» зародилось где-то в дальних краях любопытства, перевалило через горный хребет «ну-что-еще» и затихло на равнине «ладно-говори».
Татьяна Замировская, «Земля случайных чисел»
Нам объяснили как наблюдать, считывать информацию, потому что все стало информацией и тяжело фильтровать: вот на болотистом поле за окном черепахи выстроили свастику (информация), вот воробушки сложились в инстаграм чьей-то лучшей подруги (скучает, это понятно), вот все змеи района приползли к нам на крыльцо, чтобы сформировать собой точную модель автозака, переливчатого, непроницаемого, бронированного (народные волнения на родине одной из нас, 700 человек арестовано).
Константин Вагинов, «Козлиная песнь»
Уже не чисто он подходил к вину, не с самоуважением, не с сознанием того, что он делает великое дело, не с предчувствием того, что он раскроет нечто такое прекрасное, что поразится мир, и вино теперь раскрывало ему собственное его творческое бессилие, собственную его душевную мерзость и духовное запустение, и в нем было дико и страшно, и вокруг него было дико и страшно, и хотя он ненавидел вино, его тянуло к вину.
Алла Горбунова, «Конец света, моя любовь»
Я представляла, что большая бочка — это дедушка, поменьше — бабушка, а самая маленькая — я.
Борис Вахтин, «Одна абсолютно счастливая деревня»
Река бежит, шуршит, журчит своей дорогой, не поднимая на нас глаза, и я обнимаю его, а я обнимаю ее, и я говорю ей шепотом, а я плачу ему шепотом, и ох уж этот Михеев и ох уж эта Полина и ох уж эта река.
Брет Истон Эллис, «Гламорама»
Время от времени какая-нибудь крупнозернистая фотография Бобби проскакивала в некоторых европейских модных журналах (Бобби Хьюз на посольском приеме в Милане, Бобби Хьюз стоит под дождем на Вардур-стрит в зеленом плаще от Paul Smith, Бобби Хьюз играет в волейбол на пляже в Каннах или же, одетый в смокинг, курит сигарету, любуясь закатом в холле отеля на мысе Антиб, Бобби Хьюз спит, развалившись в кресле хвостового салона «конкорда»), и, поскольку он совсем перестал давать интервью, в таблоидах все время циркулировали слухи о его помолвке с Тиффани-Эмбер Тиссен, о том, как он «почти» увел Лиз Херли у Хью Гранта, или о том, как он увел Эмму Томпсон у Кеннета Брана.
Джон Уильямс, «Стоунер»
Когда он ошкуривал старые доски для книжных полок и видел, как уходят неровности, как исчезает серый поверхностный слой, обнажая само дерево, радующее глаз чистотой и богатством фактуры; когда он ремонтировал мебель и расставлял ее по комнате, — в эти часы он самому себе медленно придавал определенность, самого себя приводил в некий порядок, самого себя делал возможным.
Виктор Шкловский, «Жили-были»
Годы неравномерным потоком идут за годами: два года, три года, пять лет, — годы идут медленно, юность едет трамваем, старость летит как «ТУ-114», не постукивая даже на гранях десятилетий.
Роман Михайлов, «Равинагар»
Когда за вами придет офицер, глотайте у него на глазах крем для кожи — его методы испарятся на глазах, его аргументы потеряют силу, его порядок рассыплется на крохотные осколки, в его мире кремом для кожи мажут кожу, к иному он не готов.
Олег Пащенко, «Гипогуманизм»
Для большинства из горожан лес так или иначе представляет собой Gestell, «постав» (как это перевёл Бибихин), супермаркет пользы: лес как место для прогулок, или лес как услада для глаз, или лес как место, где легко дышится, или лес, который можно художественно осмыслить в тексте и из которого можно наделать бумаги, на которой этот текст будет напечатан, и так далее.
Денис Осокин, «Овсянки»
все видел — все знал — всем мстил.
Лора Белоиван, «Южнорусское Овчарово»
Собственно, слов в песне и не было: песнь его состояла из криков выпи и волчьего воя, из вздохов преисподней и многократно усиленного скрипа ржавых дверных петель, из скрежета экстренного торможения грузового состава и эха обвала в горах, из рева ураганного ветра и визга кабана, которого волокут на кастрацию.
Александр Введенский, «Серая тетрадь»
Подстерегает ли их ночь, подстерегает ли их день.
Александр Введенский, «Серая тетрадь»
Дерево лежит дерево висит, дерево летает.
Григорий Ревзин, «Как устроен город»
Чистый город власти — гарнизон, город жрецов — монастырь, город рабочих — индустриальный моногород, город торговцев — ярмарка, и все они нежизнеспособны.
Борис Вахтин, «Одна абсолютно счастливая деревня»
Так мы с ней поговорили в последний раз, и я ушел на войну, чтобы воевать и ждать, а я пошла домой, чтобы жить и ждать, и я смотрел ей вслед, и я смотрела ему вслед, и, Боже мой, как нам невмоготу было расставаться, ну прямо хоть криком кричи, ну прямо хоть губы кусай, а мы только и успели что на прощание немного поспорить, а ведь ему было двадцать, а ей девятнадцать, и она ушла, и он ушел — в воскресенье, воскресенье, на войну — в воскресение, понимаете?
Мария Степанова, «Памяти памяти»
Дотуда еще надо было дойти, место основательно заросло, но охватившая меня ярость — на мужа, оставившего меня здесь одну, на зубастую флору, уже хватавшую за подол, на бессмысленные поиски, ни разу не дотащившие меня до цели, — была такова, что я прошла вперед, как утюг, метров на триста, не думая и не оглядываясь, и лишь потом задрала юбку, глянула на ноги, исполосованные, как табличка для клинописи, и зашипела от боли.
Джон Уильямс, «Стоунер»
Он видел, как достойные люди медленно сползали в трясину безнадежности, как они ломались, поняв несбыточность своих упований на достойную жизнь; он видел, как они бесцельно шатались по улицам с пустыми глазами, похожими на осколки битого стекла; он видел, как они подходили к задним дверям с горьким и гордым видом идущих на казнь и просили на хлеб, который позволит им нищенствовать дальше; он видел, как люди, прежде уверенные в себе, ходившие расправив плечи, теперь бросали на него завистливые и ненавидящие взгляды: ведь он был хоть и скромно, но пожизненно обеспечен благодаря постоянной должности в учреждении, которое не могло обанкротиться по определению.
Алла Горбунова, «Конец света, моя любовь»
Это было время ногам подкашиваться от любви к тому, с кем мы даже не были знакомы, время рукам не знать, какую протянуть при встрече, время волосам быть такими длинными, что в них могли завестись крокодилы, время, когда попытка знакомства, попытка поцелуя и попытка изнасилования равнялись между собой, как бывает у маленьких девочек и престарелых девственниц.
Джеймс Джойс, «Портрет художника в юности»
Вода будет подниматься дюйм за дюймом, покрывая траву и кусты, покрывая дома и деревья, покрывая памятники и вершины гор.
Милорад Павич, «Хазарский словарь»
С тех пор о трансильванских Бранковичах говорят, что они лгут на румынском, молчат на греческом, считают на еврейском, в церкви поют на русском, самые умные мысли произносят на турецком — и только тогда, когда хотят убить, употребляют свой родной, сербский, язык.
Денис Осокин, «Овсянки»
но рассматривая в лупу фигуры собственной судьбы — обшаривая в телескоп закоулки собственной поэтической вселенной мы не можем не думать о том что обменивать любовь на сухих макрелей — или на бутылку керосина из хозяйственного ларька — или на фонарное стекло — или на апельсин и яблоко — или на кулинарный помазок из гусиных перьев — небесно хороший поступок.
Алексей Сальников, «Петровы в гриппе и вокруг него»
Бабушка не отпускала его купаться, потому что боялась, что он утонет, не разрешала забираться на крышу, потому что боялась, что он разобьется, не разрешала даже много читать, потому что Петров мог испортить зрение.
Максим Семеляк, «Музыка для мужика»
И хотя я слышал эту вещь живьем бессчетное количество раз, и хотя я понимал, что играет ее усталый невменяемый человек, и хотя я знал, что все музыканты думают в данный момент только о том, как поскорее свернуть эту халтуру, ком в горле уже парализовал работу мозга.
Мария Степанова, «Памяти памяти»
В конце концов, все вокруг самозабвенно мутировало, водка превращалась в хлеб, мебель в сахар; как пишет та же Гинзбург, «из зелени делали лепешки, из селедки котлеты».
Лев Толстой, «Два года с Л.Н. Толстым»
Люди думают, как отцы их думали, а отцы — как деды, а деды — как прадеды, а прадеды, они совсем не думали.
Другие приёмы
Абсурдизм/парадокс · Аллитерация · Алогизм · Гипербола · Градация · Градация обратная · Деперсонификация · Дисфемизм · Инверсия · Иносказание (перифраз) · Ирония · Кумулятивный синтаксис · Лексический контраст · Литота (преуменьшение) · Метаморфоза · Метафора · Метонимия · Морфемная игра · Однородная пара · Однородная тройка · Окказионализм · Олицетворение · Повтор · Ритмизация · Риторический вопрос · Сарказм · Сильное слово в конце · Символ · Синтаксический символизм · Слом 4-й стены · Список · Сравнение/аналогия · Умолчание · Хиазм · Эвфемизм · Эллипсис · Эпитет