Сравнение/аналогия
250 фраз · смотреть по одной
Пип Уильямс, «Потерянные слова»
Чувствую себя одуванчиком перед тем, как подует ветер.
Трумен Капоте, «Другие голоса, другие комнаты»
Словно странное вино, настаивалась и густела в небе зелень, и по этой зелени ветерок лениво тащил погасшие облака.
Барри Хьюарт, «Мост птиц»
Тот факт, что существо пахло, как две тысячи основательно загаженных комнат, а на вкус походило на ворвань больного кита, ни в малейшей степени не беспокоило Сына Неба.
Марина Степнова, «Женщины Лазаря»
Советский Союз — во всяком случае, Советский Союз Галины Петровны — был богат, уверен в себе и великолепен, как никогда, словно беспечный подгулявший барин, еще не подозревающий, что через пару подворотен шпана сдерет с него отличную, на хорях, шубу и пустит, улюлюкая, бежать по морозу в одних подштанниках, жалкого, униженного, залитого кровавой юшкой из разбитого носа.
Мадлен Миллер, «Цирцея»
Но мой отец против своих дочерей — мягких и золотистых, как первая выжимка из оливок, — ничего не имел.
Станислав Лем, «Солярис»
Они говорили, что если даже контакт не удастся, то, изучая эту плазму — все эти шальные живые создания, которые выскакивают из неё на сутки, чтобы снова исчезнуть, — мы познаём тайну материи, будто не знали, что это ложь, что это равносильно посещению библиотеки, где книги написаны на неизвестном языке, так что можно только рассматривать цветные переплёты…
Гвидо Витиелло, «Читатель на кушетке. Мании, причуды и слабости любителей читать книги»
А когда несчастный друг распакует подарок, мы увидим, как на его лице расплывается неопределенная улыбка — что-то среднее между частичным параличом и непроходящим спазмом.
Виктор Меламед, «Машинерия портрета»
Диагональная лягушка — существо абсурдное, как улыбка чеширского кота, подпоручик Киже или Скотомудилище, и настолько же жизнеспособное.
Марк Твен, «По экватору»
Мне снилось, будто вселенная — это телесная оболочка бога; будто огромные миры, мерцающие над нами в небесных просторах на расстоянии миллионов миль, — кровяные шарики в его венах; а люди и все другие существа — бесчисленные микробы, что вливают многообразие жизни в кровяные шарики.
Филипп Майер, «Сын»
Гипнотический голос и глаза — стального цвета, как старый револьвер, и холодные, как северный ветер; эффектная женщина, хотя и не красавица.
Михаил Шишкин, «Буква на снегу»
В Сен-Жеране Джойс и Леон проводят летние дни 1940 года, вычитывая опечатки в «Поминках по Финнегану», но в мире, в котором идет война, сама книга кажется опечаткой.
Андрей Платонов, «Записные книжки»
Она, Москва, жила независимо, не обращая внимания на теченье, на судьбу, на преследование мира, на всю чепуху, — на все, как некое растение, живое внутренним теплом, — под ветром, бурей, дождем и снегом.
Павел Кушнир, «Русская нарезка»
Все равно никто не видит, — говорила Люся, ёжась, как от холода, от холода.
Андрей Платонов, «Записные книжки»
Разговор в бане: «Человек, как хуй — он сбрасывает нечистоты и производит будущее».
Леонид Рахманов, «Полнеба»
Знаю: тронет щепотью лысину — очень ли потная — станет к зеркалу, отдуваясь, расчешет баки, гребенка засядет в бурьяне, как жулик, чуть поморщится Гоц, еще раз оглядит себя в зеркале (все в порядке — похож на Гончарова и на «царя-освободителя»), булькнет, сощурясь: «Ничего, ничего, еще полетаем, старик!..», сядет к столу — доить бахрому у скатерти, читать «Вестник знания», пить молоко из блюдца, как кошка, шутить со свояченицей.
Ян Немец, «Возможности любовного романа»
В отместку я не сообщил ей, ни о чем пишу, ни что пишу я для того, чтобы прошлое не стерлось бесследно, как в конце концов стирается все; пишу, чтобы излить из себя то, что наполняло меня долгие годы; пишу, чтобы отдать прожитое, подобно пчеле, которая добросовестно облетела луг и теперь возвращается назад в свой улей; а еще пишу для того, чтобы еще раз подарить все лучшее, что во мне есть, той, кто сейчас звонит мне по телефону, хотя вряд ли она это оценит.
Трумен Капоте, «Другие голоса, другие комнаты»
А она — точно ребенок, сладкая, как бывает сладок апельсин, и ленивая, восхитительно ленивая; она любила сидеть нагишом на солнце и рисовать крохотных животных — жаб, пчел, бурундуков, читала астрологические журналы, чертила звездные карты и мыла голову (по три раза в день, самое малое); была азартна, и после обеда мы спускались в поселок и покупали лотерейный билет или новую гитару: у нее было больше тридцати гитар, и она на всех играла — признаться, ужасно.
Жорж Перек, «Жизнь способ употребления»
Это будет что-то вроде окаменевшего воспоминания, вроде какой-нибудь картины Магритта, где не очень понятно, ожил ли камень, или жизнь мумифицировалась, что-то вроде раз и навсегда зафиксированного, несмываемого изображения: вот, сложив на столе руки, сидит человек с вислыми усами и бычьей шеей, вылезающей из косоворотки; вот, положив левую руку ему на плечо, позади него стоит женщина с затянутыми назад волосами, в черной юбке и лифе в цветочек; вот перед столом, держась за руки, стоят два близнеца с нарукавными повязками после первого причастия, в матросских рубашках и коротких штанишках, в гольфах, спадающих до лодыжек; вот стол, покрытый клеенкой, с синим эмалированным кофейником; вот фотография дедушки в овальной рамке; вот камин, на котором — между двумя вазами на конических ножках, декорированными черно-белым меандром и увенчанными голубоватыми пучками розмарина, — под вытянутым стеклянным колпаком лежит свадебный венок с искусственным флёрдоранжем — катышками ваты, опущенными в воск, подставкой, украшенной бисером, гирляндами, птицами и перьями с глазками.
Александр Чудаков, «Ложится мгла на старые ступени»
Как периферия литературная — иллюстрированный журнал, газета, малая пресса всегда была холодильником жанров, не сохранившихся в большой литературе — романтической повести, физиологического очерка, мелодрамы, — так периферия географическая, русская провинция сохранила семейное чтение вслух, лоскутные одеяла, рукописные альбомы со стихами от Марлинского до Мережковского, письма на десяти страницах, обеды под липами, старинные романсы, фикусы в кадках, вышивки гладью, фотографии в рамках и застольное пенье хором.
Павел Пепперштейн, «Эксгибиционист»
Остаток дня я провел в маленьком порнографическом кинотеатре, совершенно безлюдном, где я то засыпал, то наблюдал сквозь полусомкнутые ресницы за двумя фильмами, которые сменяли друг друга, как петли одной восьмерки, как лопасти одного пропеллера, — в одном из этих фильмов четыре девушки, мягко опаленные средиземноморским солнцем, осуществляли круиз на яхте от острова к острову, постоянно совокупляясь с капитаном, матросами, рыбаками, полицейскими, смотрителями маяков и исполнителями местных танцев, а в перерывах между совокуплениями они загорали, умащали друг друга солнцезащитными кремами и вели беседы на смеси европейских языков.
Владимир Покровский, «Персональный детектив»
Странное происходило и с самой Джосикой — ее зрачки самым неестественным образом то сходились к переносице, то расходились к противоположным уголкам глаз, что причиняло известное неудобство и вообще вызывало страх; казалось ей, что по ее телу тоже пробегают, точней, фланируют, словно по городской площади, сумасшедшие волны формы, цвета, звука и запаха.
Дэвид Фостер Уоллес, «Бесконечная шутка»
Однако вором он был даровитым: несмотря на комплекцию молодого динозавра, с массивной и почти идеально квадратной головой, которой развлекал по пьяни друзей, когда совал ее между закрывающимися створками лифта, он был — на профессиональном поприще — умным, быстрым, тихим, ловким, обладал хорошим вкусом и надежным транспортом, каким-то свирепым весельем по отношению к своему образу жизни.
Ёко Огава, «Полиция памяти»
Все случилось за какую-то пару секунд, но для меня эта сцена словно раздробилась на мириады фрагментов, каждый из которых я наблюдала отдельно: как уносило за борт кресло, в котором старик так любил подремать; как растворялись в ревущей воде бейсбольные мячи, забытые на площадке перед портовыми складами; как пунцовые крыши этих складов складывались, точно оригами, исчезая в ненасытной пучине…
Александр Архангельский, «Бюро проверки»
После всех полковничьих ужимок диамата, пропылённых историков партии, дуболомных атеистов («у хрыстианстве бог членится на три части… а что ж вы смеётесь…») и великой дисциплины под названием «тыр-пыр» (теория и практика партийного строительства) — занятия у Сумалея возбуждали, как впервые выкуренная сигарета или как «Советское шампанское» в десятом классе, выпитое исподтишка на пятерых.
Филипп Майер, «Сын»
«Этот человек — лучший конокрад в племени» — для команчей означает высочайший комплимент, это все равно что сказать — человек может незамеченным пробраться в самое сердце вражеского лагеря, а поскольку лошади были ходовой валютой и среди индейцев, и у бледнолицых, то ловкий конокрад еще и богатый человек.
Алексей Сальников, «Петровы в гриппе и вокруг него»
Когда Петрова стала встречаться с Петровым, да и после свадьбы тоже, они последовали примеру старшего поколения и, как бы метя территорию, перезанимались сексом почти в каждом из помещений библиотеки, включая сцену в актовом зале (в уютном уголке между роялем и трибуной, под портретом Льва Толстого, причем взгляд его с тех пор казался Петровой не суровым, а сожалеющим, что он не имел возможности к ним присоединиться).
Андрей Синявский, «Прогулки с Пушкиным»
Потому-то пушкинский образ так лоснится вечной молодостью, свежей кровью, крепким румянцем, потому-то с неслыханной силой явлено в нём настоящее время: вся полнота бытия вместилась в момент переливания крови встречных жертв в порожнюю тару того, кто в сущности никем не является, ничего не помнит, не любит, а лишь, наливаясь, твердит мгновению: «ты прекрасно! (ты полно крови!) остановись!» — пока не отвалится.
Иван Тургенев, «Певцы»
В этом человеке было много загадочного; казалось, какие-то громадные силы угрюмо покоились в нем, как бы зная, что раз поднявшись, что сорвавшись раз на волю, они должны разрушить и себя и всё, до чего ни коснутся; и я жестоко ошибаюсь, если в жизни этого человека не случилось уже подобного взрыва, если он, наученный опытом и едва спасшись от гибели, неумолимо не держал теперь самого себя в ежовых рукавицах.
Андрей Левкин, «Черный воздух»
Четверг коричневого цвета, воскресенье — пустое с розовым маслом крема на губах гостей, среда что мышь, которая лижет уголь, пятница — желтая или больная, понедельник есть мнение на его счет, суббота имеет сдвоенное «б» в имени, а когда ползешь по болоту с пробитым животом, то, при наличии мха, кровь скапливается на нем каплями, и эти ягоды называются брусникой.
Ален Дамасио, «Орда встречного ветра»
Котята бежали по склону, я брала их на руки, они были легкие, как комочки снега, ты бы это видел, на, держи, возьми одного, слишком много котов, мурлычет, слишком котов, ксссс, слишкоммногокотов, слишкомкотов, котов слишком, много слишком, слишком много котиков, слишком много котят, снежных лап, медвежьих лап, котят-утят, повсюду коты, катятся кувырком, котята-коты…
Алексей Сальников, «Петровы в гриппе и вокруг него»
Петров любил копать, но любил так, что на следующий день после копания он мог только или снова копать, или валяться пластом — в промежутке между двумя этими состояниями в его позвоночнике все отзывалось удивительной шокирующей болью, которую и болью назвать нельзя было — это было что-то ошеломляющее, заставляющее замирать в осторожных позах, боясь пробудить это чувство в спине, возле самого таза, не дающее сразу встать с постели, а вынуждающее сначала осторожно перекатываться со спины на живот, закрепляться на четвереньках, потом подгибать под себя ноги, медленно вставать, держась сначала за табурет, потом за стол, потом за стены, брести в туалет, затем одеваться, как черепаха, прислушиваясь к костям позвоночника и стволу мозга внутри них.
Дэниел Мейсон, «Северный лес»
А впрочем, в этих краях никто ничего не сносит, тут лишь пристраивают, присоединяют — дом к дому, сарай к сараю, точно лепят гигантское немецкое существительное, и эти раскидистые громадины повсюду: построят новое крыло, в старом сделают комнаты для прислуги, бывшие комнаты для прислуги станут амбаром, амбар — каретным сараем.
Виктор Меламед, «Машинерия портрета»
Есть множество пропагандистских плакатов, изображающих только руки: могучая рука с засученным рукавом душит, как змею, извивающуюся венозную руку злодея.
Виктор Меламед, «Машинерия портрета»
Искусство играет на нашем теле, как на музыкальном инструменте, пуская по нему сполохи электрических и химических сигналов.
Милорад Павич, «Хазарский словарь»
Ему казалось, что это здание похоже на книгу, написанную на незнакомом языке, которым он еще не овладел, коридоры — на фразы чужого языка, а комнаты — на иностранные слова, которых он никогда не слышал.
Станислав Лем, «Солярис»
Этот твой бог — существо, которое влезло в божественность, как в ситуацию, из которой нет выхода, а поняв это, предалось отчаянию.
Трумен Капоте, «Другие голоса, другие комнаты»
Она была узкоглаза и черна, как старая чугунная плита; курчавые волосы стояли дыбом на ее голове, как будто она увидела привидение, а губы были толстые и фиолетовые.
Александр Маркин, [Дневник 2002-2006]
А еще есть женщины-нимфоманки, которые всегда хотят ебаться, но они не всегда хороши в постели, а от тех, которые хороши, начинаешь зависеть, как от наркотиков, и это плохо, потому что это женщина должна зависеть от мужчины, как от наркотика, а не наоборот.
Алексей Сальников, «Петровы в гриппе и вокруг него»
Оба раза учительница была строга и не походила не то что на женщину, а даже на человека не походила — в школе в ней было что-то стандартное, как если бы учителей печатали на заводах и в контейнерах отправляли по школам.
Михаил Елизаров, «Земля»
Им было лет по семнадцать – восемнадцать, и они до смешного походили на выводок обрусевших горлумов.
Юхан Харстад, «Где ты теперь?»
Я рассказал о Хелле, рассказал больше, чем рассказывал за последние десять лет, я словно сбросил на них своего рода информационную бомбу.
Анатолий Гаврилов, «Берлинская флейта»
И только подумал, что могу сейчас нечаянно зацепить вилкой, и зацепил, и бокал упал, и красное, набухая, как после удара ножом, расползлось по белому, и официант быстро и молча заменил и бокал, и скатерть, и я подумал, что было бы хорошо, если бы он заменил и меня.
Анатолий Рясов, «Едва слышный гул. Введение в философию звука»
Вслушиваясь, мы проваливаемся в область ускользания смысла — вопреки рациональности европейской музыкальной традиции, логика и нонсенс здесь начинают беспрепятственно перетекать друг в друга, как жидкости в сообщающихся сосудах.
Андрей Левкин, «Искусство прозы, а заодно и поэзии»
Лирически продолжая, ангелы — это те, кто делает подсечку, после которой вы видите не асфальт, а небо.
Маршалл Маклюэн, «Понимание медиа»
Как машина и автомобиль освободили лошадь и перевели ее в сферу развлечения, так и автоматизация делает то же самое с людьми.
Яцек Дукай, «Король боли»
За соседним столом кто-то читал газету, на первой полосе серо-черный Ярузельский обнимался с серо-черным Хонеккером, физиономии у обоих были такие, будто голубь мира насрал им в водку.
Альваро Энриге, «Мгновенная смерть»
Наконец он смог подняться на ноги — яйца все еще пульсировали, как будто два арбуза отрастили легкие и давай дышать, — доковылял до перил галереи и высоким голосом объявил секунданту, что играть в таком состоянии не сможет: «Сделай что-нибудь».
Марианна Гейде, «Энтропия»
Тук-тук, коридор, как мозговая косточка, о двух концах, вместо мозга — мутноватый накуренный воздух, линолеум в язвочках от окурков, две никак не студентки корейского вида говорят на, должно быть, корейском.
Джордж Сондерс, «Купание в пруду под дождём»
Некоторое время нам предстоит провести в пространстве, где, по умолчанию, считается, что, как писал великий мастер русского рассказа Исаак Бабель, «никакое железо не может войти в человеческое сердце так леденяще, как точка, поставленная вовремя».
Антон Чехов, «На подводе»
Зима, злая, темная, длинная, была еще так недавно, весна пришла вдруг, но для Марьи Васильевны, которая сидела теперь в телеге, не представляли ничего нового и интересного ни тепло, ни томные, согретые дыханием весны прозрачные леса, ни черные стаи, летавшие в поле над громадными лужами, похожими на озера, ни это небо, чудное, бездонное, куда, кажется, ушел бы с такою радостью.
Станислав Лем, «Солярис»
Между натянутыми, как на хребте чудовища, перепонками, за которые цепляются «скелетики», тянется на расстоянии многих километров собственно «длиннуш» — существо с виду совершенно самостоятельное, похожее на какого-то колоссального питона, который обожрался целыми горами и теперь молча их переваривает, время от времени приводя своё сжатое по-рыбьему тело в медленные колебательные движения.
Станислав Лем, «Солярис»
Подумай, в ракете человек может лопнуть, как пузырь, или застыть, или изжариться, или так быстро истечь кровью, что даже не крикнет, а потом только косточки стучат по металлу, кружась по ньютоновским орбитам с поправкой Эйнштейна, эти наши погремушки прогресса!
Андрей Синявский, «Прогулки с Пушкиным»
Не этому ли колебанию между религией и эротикой (а может быть, их сочетаниям в разных дозах и формах) мы обязаны сиянием, которое как бы исходит от лица художника и его творений, специфическим ароматом, душистостью (к чему так чувствительны, по-пчелиному, женщины)?
Ален Дамасио, «Орда встречного ветра»
Глядя на него, складывалось впечатление, каким бы абсурдным оно ни было, что у него внутри крутилась воронка, что она закручивала все его кости и мускулы, засасывала в неотвратимую центрифугу весь его костяк, сгибала позвоночник, извивала руки и ноги, тянула за шейные позвонки и за затылок…
Донна Тартт, «Тайная история»
Лукавое, белое, как у альбиноса, лицо венчала аккуратная огненная копна самых рыжих волос на свете.
Альберто Мангель, «История чтения»
Если прочитанная нами книга не потрясает нас, как удар по черепу, зачем вообще читать ее?
Александр Стесин, «Африканская книга»
Фуфу — это патриотическая гордость, «щи да каша» западноафриканской кухни.
Михаил Елизаров, «Земля»
Томно-липкий её, тянущийся взгляд опутывал, точно паучья секреция.
Гэри Вульф, «Кто подставил Кролика Роджера»
А тело — как у девушек из журналов, с которыми мальчики-подростки запираются в ванных комнатах.
Максим Семеляк, «Средняя продолжительность жизни»
Мы же вроде как детство меняем на секс, одну дикость на другую.
Барри Хьюарт, «Мост птиц»
Мягкие фиолетовые тени, словно кошки, крались по зеленой долине.
Михаил Елизаров, «Земля»
У неё малиновые, как снегири, щёки.
Ладислав Клима, «Страдания князя Штерненгоха»
Я выберусь из безумия, как мышь из штанов, вот увидите!
Виктор Шкловский, «Жили-были»
Я только видел, как трепещет на костях собственное тело — не дрожит, а трепещет, как будто кипит.
Дональд Бартельми, «Король»
Смилуйся, Исусе, да вы дерганый, что мешочек блох.
Надя Делаланд, «Рассказы пьяного просода»
Весь этот год прошел так, словно время остановилось, и внутри нее выключили свет.
Фердиа Леннон, «Славные подвиги»
У Гелона память была как почва, все впитывала.
Алексей Иванов, «Вегетация»
Бродяга говорил точно робот — каким-то истраченным голосом.
Фердиа Леннон, «Славные подвиги»
У него на лице выражение странной невинности; будто ему в глазницы вставили глаза ребенка, и он все видит в первый раз.
Филипп Майер, «Сын»
На обратном пути она все никак не могла понять, почему отец норовит держаться поближе к училке, у которой нос похож на орлиный клюв, а изо рта пахнет так, будто кто-то внутри нее уже умер.
Барри Хьюарт, «Мост птиц»
Я улыбнулся молодой девушке, чья семья попала в щупальца ростовщика и чья красота была обречена прозябать в объятиях пожилого господина с парой блистающих свинячьих глазок, лысым пятнистым черепом, острым загнутым носом, больше похожим на клюв попугая, огромными отвислыми губами верблюда и двумя поникшими слоноподобными ушами, из которых торчали густые серые пучки грубых волос.
Виталий Пуханов, «Родина прикажет есть говно»
Чтобы не пить, достаточно принять причину, не бежать от неё в алкоголь, а просто жить с ней — с болью, печалью, утратой, досадой, — как с выпивкой.
Ольга Федянина, «Обстоятельства речи»
На этом фоне «Колымские рассказы» выглядели — и выглядят до сих пор — как немота, ставшая текстом.
Джон Лэнган, «Рыбак»
Лотти, видевшая его пару раз за все время, сказала, что лицо у него всегда было такое, будто он пытался решить сложную задачку за пределами собственного понимания.
Фердиа Леннон, «Славные подвиги»
Но его красота будто охвачена горем, и от этого только лучше.
Харуки Мураками, «Хороший день для кенгуру»
Лет двадцати пяти, очки в металлической оправе с сильными диоптриями, на лице — застывшая улыбка, чем-то напоминающая мне сломанный холодильник.
Бенхамин Лабатут, «Когда мы перестали понимать мир»
Во время горных походов он убедил молодого физика в том, что, говоря об атомах, язык можно использовать лишь как поэзию.
Альберто Мангель, «История чтения»
Мигель де Унамуно в одном из сонетов говорит о том, что источник времени лежит в будущем; у меня тоже чтение создавало впечатление, словно я плыву против течения, проживая то, что уже однажды прочел.
Дональд Бартельми, «Король»
Весьма вероятно, что на войне его убьют; по статистике, эти достойные рыцари идут в расход, как водка на чаепитии.
Шелли Джексон, «Мать извела меня, папа сожрал меня. Сказки на новый лад»
Перелистывая книгу — больше ради приятной щекотки, с которой плотные страницы вырываются из-под большого пальца, словно старая колода карт, чем ради знакомства с содержанием, — ты находишь птичье перо, вложенное меж страниц.
Игорь Гергенрёдер, «Русские эротические сказы»
Бычина, шея — во-о, а стоит бледней гуся ощипанного.
Ладислав Клима, «Страдания князя Штерненгоха»
Её лицо — сочетание тигра с Люцифером.
Эмма Смит, «Портативная магия»
Неподъемный ни для какого жулика фолиант Одюбона (глава 9), 34-килограммовый Амиатинский кодекс, огромная рукописная Библия, изготовленная в нортумбрийском Джарроу в VIII веке в подарок папе Григорию II, или массивный атлас, посланный Карлу II, хранящийся сейчас в Британской библиотеке и почти такой же высокий, как (сам) монарх, — эти книги значительно больше определения Рейвена, потому что для обращения с ними требуется почти такая же сила, как для переноски каменной скрижали, и все же... это книги.
Алексей Винокуров, «Люди Черного Дракона»
— У самого тебя жила слабая! — крикнула в ответ Рыбиха, чрезвычайно обиженная сравнением с диким и вонючим тигром.
Александр Жолковский, «Эросипед и другие виньетки»
Как в анекдоте про проститутку, работающую теперь с писателями и объясняющую своей былой уличной коллеге, что такое «пенис» (примерно то же, что «хуй», только мягче), — «спижжут» это, в сущности, карамзинское «воруют», только иконичнее.
Венедикт Ерофеев, «Бесполезное ископаемое»
Двенадцатый день не пью, и замечаю, что трезвость так же губительна, как физический труд и свежий воздух.
Рома Воронежский, «Пейте водка»
Попов украл радио у богов и отдал его людям.
Оксана Васякина, «Степь»
Тело отца было как тусклый солончак: тугое, покрытое шрамами, солью и мазутом.
Константин Вагинов, «Козлиная песнь»
Солнце внутри церквей, монахи, сморкающиеся в руку, олеандры цветущие, нежное, розовое море, кашляющие, как чахоточные при пробуждении, колокола, виноградная лоза, еще покрытая росой, и чаёк на блюдечке, и хрюканье валяющихся свиней за оградой.
Эдуард Кочергин, «Ангелова кукла. Рассказы рисовального человека»
В этой стране легче посадить человека, чем дерево.
Виктор Меламед, «Машинерия портрета»
Самые отвратительные капиталисты и империалисты у Бориса Ефимова выглядят в конечном счете уморительно злыми детьми.
Андрей Монастырский, «Каширское шоссе»
Можно сравнить то мое состояние, причем значительно уменьшив его «космичность», с дремотой сделанного из алмазной глыбы огромного слона, на которого, как снежок, сыпятся крошечные пушинки и перышки серафимов и херувимов, невидимо управляющих видимым миром.
Олег Пащенко, «Гипогуманизм»
Сновидение влияет на наши экзистенциальные перспективы, опосредуя наш опыт и взаимодействие с миром как тот артхаусный фильм, которого мы не поняли, но он оставил странный осадок в сердце.
Михаил Шишкин, «Венерин волос»
Так Бог может свернуться в какой-нибудь предмет, или тварь, или в звук колокола — как молоко в творог.
Сергей Зотов, Михаил Майзульс, Дильшат Харман, «Страдающее Средневековье»
Подобно тому, как хамелеон меняет свой цвет, Христос в средневековых текстах с легкостью меняет свой пол и роль.
Виктор Шкловский, «Жили-были»
Пели романсы и недавно родившиеся горластые граммофоны, которые, откинув тонкую шею, широко открывали рот, как будто показывали красножестяную глотку врачу.
Варлам Шаламов, «О прозе»
Фраза должна быть короткой, как пощечина, — вот мое сравнение.
Андрей Платонов, «Записные книжки»
Женщина растет, как всякая полевая культура.
Виктор Пелевин, «Затворник и Шестипалый»
Так вот, если считать, что всю жизнь тонешь — а так это и есть, — то любовь — это то, что помогает тебе удерживать голову над водой.
Алексей Поляринов, «Кадавры»
Семья Марины жила в районе, который всегда поражал Дашу: дома здесь были все старые и пестрые, как будто собранные из разных видов конструктора, с пристройками, надстройками, подстройками и недостройками.
Роман Михайлов, «Изнанка крысы»
М.К. процитировал Ренара: «Прелестное замечание Сен-Поль-Ру о том, что деревья обмениваются птицами, как словами».
Алексей Иванов, «Вегетация»
А глыбы по размеру были разными: и совсем небольшие, и крупные, и даже огромные — величиной с машину.
Михаил Елизаров, «Земля»
Рядом с лежащим на салфетке бутербродом муха злорадно потирала лапки, похожая на негодяя из немого кинематографа.
Филипп Майер, «Сын»
Не много надо ума, чтобы понять: для знаменитостей должен быть отдельный рай, такое специальное место, где их никто не побеспокоит, вроде закрытого клуба.
Гэри Вульф, «Кто подставил Кролика Роджера»
Она упала как мокрая лапша.
Марсель Пруст, «В поисках утраченного времени»
И как в японской игре, состоящей в том, что в фарфоровую чашку, наполненную водой, опускают маленькие скомканные клочки бумаги, которые, едва только погрузившись в воду, расправляются, приобретают очертания, окрашиваются, обособляются, становятся цветами, домами, плотными и распознаваемыми персонажами, так и теперь все цветы нашего сада и парка г-на Свана, кувшинки Вивоны, обыватели городка и их маленькие домики, церковь и весь Комбре со своими окрестностями, все то, что обладает формой и плотностью, — все это, город и сады, всплыло из моей чашки чаю.
Сомерсет Моэм, «Нечто человеческое»
Я попробовал на вкус одну фразу, она была лучше вина.
Марк Твен, «По экватору»
Дельфин — котенок океана: ни одной серьезной мысли, только забавы и шалости.
Умберто Эко, «Имя розы»
А под пятами этих старцев, и выгибаясь над ними, и поверх престола, и над евангелическою четвернею, сплетаясь в симметрические струи, почти не разнствуя между собой из-за роскошества тончайшей художности, сводящей разномастные их свойства к великолепнейшему тождеству, к разной равности и равной разности их, единых в инаковости и инаких в единстве, в семейственном содействии, в совершенной соразмерности сочленений, в сопряженности соцветий, как созвездие сладчайшего созвучия и связанности мастей по существу сторонних, как сочетание соприродное сонму струн цитры, как согласная и согранная, сопредельная соседственность, сродненная существенной нутряной силою, сосредоточенной на единообразии смысла даже в самой сумасшедшей игре разнообразного, как узорочье и соположение созданий взаимно несоединимых, однако, соединяющихся во взаимности, как плод любовного союза, заключаемого всесильным советом, равнозначно и небесным и светским (наикрепчайшая, вековечная сопряженность мира с любовью, с добродетельностью, со строем, с могуществом, с правопорядком, с первопричиной, с жизнью, со светом, с сиянием, с видом и с образом), как многоразличное единство, ослепляющее блистательной обработкою, сообщающей стройную форму соразмерно расположенной материи, — так сплетались и переливались между собою всевозможные соцветия и листья, и лозы, и отростки, и побеги любых растений, которыми украшаются сады земные и сады небесные: и фиалка, и ракитник, и повилика, и лилия, и бирючина, и нарцисс, и лотос, и аканф, и душистая кассия, и мирра, и смолистый бальзамин.
Бенхамин Лабатут, «Когда мы перестали понимать мир»
Сингулярность, убеждал он себя, это вымышленное чудовище, как бумажный тигр или китайский дракон.
Ёко Огава, «Полиция памяти»
Угрюмые, как шкафы, — и элегантные, как игрушки; с квадратными клавишами — и с круглыми кнопками; на простеньких деревянных подставках — и на элитных мраморных постаментах…
Ласло Краснохаркаи, «Сатанинское танго»
Время обволакивало его слова, как студенистая слизь обволакивает вековые окаменелости.
Барри Хьюарт, «Мост птиц»
Мечи остры, как бритва, чтобы обернуть их вокруг себя в элементе седьмого уровня, требуется недюжинная сила, поэтому дилетант светится от гордости, когда после удачной фигуры на земле лежит только одна его нога.
Яцек Дукай, «Лёд»
А этот тебе ледовичок — подождать с четверть часика, и наверняка заметишь его движение, как он перемерзает с места на место, как перемещается во льду, по льду, от льда ко льду, как лопается за ним сначала одна, затем другая кристаллическая нить и постепенно осыпается сине-белая пыль; минута — кшшр, две минуты — кшшр; вместе со снегом ветер подхватывал самые легкие дробинки, но большая их часть тут же вмерзала в черное стекло, в которое превращалась за лютом уличная грязь — лед льда — и эта тропа шершавой замерзшей массы, словно след слизня, тянулся на пару десятков метров по Иерусалимским аллеям, по тротуару и фасаду гостиницы.
Чимаманда Нгози Адичи, «Половина желтого солнца»
С той поры мисс Адебайо стала совсем невыносимой и все больше походила на летучую мышь: острая мордочка и цветные платья, хлопающие вокруг нее крыльями.
Джон Лэнган, «Рыбак»
Истории лучше идти своим путем — ее нельзя взять и поставить, как туристическую палатку.
Марк Твен, «По экватору»
Иная курица, снёсши яйцо, кудахчет так, будто снесла маленькую планету.
Стефан Загмайстер, Джессика Уолш, «О красоте»
Я скучная, как смерть.
Зэди Смит, «Белые зубы»
Даже регистратор, который чего только не видал — женщины, похожие на лошадей, выходят замуж за мужчин, похожих на кротов; мужчины, похожие на слонов, женятся на дамочках, похожих на сов, — когда Арчи и Клара предстали перед ним, удивленно приподнял брови при виде такого противоестественного союза.
Исаак Башевис Зингер, «Братец жук»
Мотыльки с неимоверной силой бились о стены, будто готовились к генеральному сражению насекомых против человека.
Уильям Зинсер, «Как писать хорошо»
Лидеры, которые виляют и ныряют, как постаревшие боксеры, не внушают доверия, да и не заслуживают его.
Алисса Наттинг, «Мать извела меня, папа сожрал меня. Сказки на новый лад»
Розовые бигуди из поролона под сеткой для волос казались вздувшимся воспаленным мозгом.
Ник Харкуэй, «Ангелотворец»
Его голова имеет форму практически идеальной груши, причем мозг, очевидно, помещается в более узкой верхней части.
Чимаманда Нгози Адичи, «Половина желтого солнца»
И голос ее, и сама она казались гладкими, полированными, как камешек на дне ручья, отшлифованный за долгие годы искристой водой, и смотреть на нее было все равно что любоваться таким камешком.
Кэтрин Валенте, «Сияние»
Метафоры мои обтрепались, как штанины старых брюк.
Ребекка Куанг, «Йеллоуфейс»
Каждый раз при виде Тома я задаюсь вопросом, каково это — катиться по жизни с самодовольством валуна.
М. Л. Рио, «Словно мы злодеи»
Всю вторую половину октября небо было грозное, цвета синяка, и Гвендолин каждое утро встречала нас словами: — Что за отвратительно шотландская у нас погода!
Алексей Иванов, «Вегетация»
Митя ощущал машину как собственное тело: ноги харвера были его ногами, манипуляторы — его руками, радары были зрением, компрессоры и поршни — мускулатурой, а дизель и генератор — сердцем.
Шелли Джексон, «Мать извела меня, папа сожрал меня. Сказки на новый лад»
При чтении взгляд ходит слева направо, слева направо, слева направо, как челнок в ткацком станке.
Алексей Поляринов, «Кадавры»
Иногда Даша представляла себе Матвея в образе пятого всадника Апокалипсиса — Война, Голод, Чума, Смерть и Шило в жопе.
Филипп Майер, «Сын»
Философия команчей по отношению к чужеземцам непогрешима, как сам Папа: мужчин — пытать и убивать, женщин — насиловать и убивать, детей — обращать в рабов или усыновлять.
Эрнест Хемингуэй, «Прощай, оружие»
Население оставалось в городе, и там были госпитали, и кафе, и артиллерия в переулках, и два публичных дома — один для солдат, другой для офицеров; и когда кончилось лето и ночи стали прохладными, бои в ближних горах, помятое снарядами железо моста, разрушенный туннель у реки, на месте бывшего боя, деревья вокруг площади и двойной ряд деревьев вдоль улицы, ведущей на площадь, — все это и то, что в городе были девицы, что король проезжал мимо на своей серой машине и теперь можно было разглядеть его лицо и маленькую фигурку с длинной шеей и седую бородку пучком, как у козла, — все это, и неожиданно обнаженная внутренность домов, у которых снарядом разрушило стену, штукатурка и щебень в садах, а иногда и на улице, и то, что на Карсо дела шли хорошо, сильно отличало осень этого года от прошлой осени, когда мы стояли в деревне.
Бенхамин Лабатут, «Когда мы перестали понимать мир»
Он жил, как отшельник: читал, медитировал, писал.
Томас Манн, «Волшебная гора»
Он привык к испарениям воды, угля, смолы, к пряным ароматам разнообразнейших колониальных товаров, он видел, как в гавани огромные подъемные краны неторопливо, умно и с чудовищной мощью, словно подражая рабочим слонам, извлекают тонны грузов — мешки, тюки и ящики, бочки и баллоны — из чрева стоящих на якоре морских судов и переносят их в товарные вагоны и на склады.
Андрей Синявский, «Прогулки с Пушкиным»
Читая Пушкина, чувствуешь, что у него с женщинами союз, что он свой человек у женщин — притом в роли специалиста, вхожего в дом в любые часы, незаменимого, как портниха, парикмахер, массажистка (она же сводня, она же удачно гадает на картах), как модный доктор-невропатолог, ювелир или болонка (такая шустрая, в кудряшках…).
Бенхамин Лабатут, «Когда мы перестали понимать мир»
Его помощник, алхимик Иоганн Конрад Диппель, приготовил настой из кошенили, Дисбах добавил к нему sale tartari (поташ), но вместо рубинового оттенка кошенили получился такой насыщенный синий, что химик решил, будто открыл церулеум — легендарный цвет неба, которым в Древнем Египте расписывали кожу богов.
Чимаманда Нгози Адичи, «Половина желтого солнца»
Воображал хрупкость неземную, мысленно видел женщину, у которой смех, голос, дыхание — все нежнее цыплячьего пуха.
Кэтрин Валенте, «Сияние»
Любовников меняет, точно дверь-вертушка.
Дэвид Фостер Уоллес, «Бесконечная шутка»
Сердце стучит в груди, как ботинок в стиральной машине.
Филип Хосе Фармер, «Венера на половинке раковины»
Кожа мумии была столь же туго натянута, как у сенатора из Кентукки, и суха, как правительственный отчет.
Шелли Джексон, «Мать извела меня, папа сожрал меня. Сказки на новый лад»
Их заклеили целым рядом плакатов бурлеска: в вихре невероятно длинных светлых волос танцует женщина, голая, что креветка.
Шелли Джексон, «Мать извела меня, папа сожрал меня. Сказки на новый лад»
А после та может вскарабкаться на дерево и швырнуть вниз сперва сережки, потом пояс, потом ботинки, потом трусы, и остаться голой, как груша.
Борис Виан, «Пена дней»
Дверь хлопнула, как голая рука по голой ягодице…
Ласло Краснохаркаи, «Сатанинское танго»
Опровергающие друг друга слова какое-то время кружатся в бесцельном коловращении, затем складываются в хрупкие и до боли бессмысленные фразы, которые — подобно наспех сколоченному мосту на первых же трех шагах — с легким шорохом, с роковым глухим треском обрушиваются, чтобы слова из врученной им накануне вечером официальной, с печатью, повестки снова, как завороженные, кружились в бессмысленном вихре.
Леонид Рахманов, «Полнеба»
Надежды расцветают быстро, как плесень — в одну ночь.
Андрей Белый, «Петербург»
Жители островов поражают вас какими-то воровскими ухватками; лица их зеленей и бледней всех земнородных существ; в скважину двери проникнет островитянин — какой-нибудь разночинец: может быть, с усиками; и того гляди выпросит — на вооружение фабрично-заводских рабочих; загуторит, зашепчется, захихикает: вы дадите; и потом не будете вы больше спать по ночам; загуторит, зашепчется, захихикает ваша комната: это он, житель острова — незнакомец с черными усиками, неуловимый, невидимый, его — нет как нет; он уж — в губернии; и глядишь — загуторят, зашепчутся там, в пространстве, уездные дали; загремит, загуторит в уездной дали там — Россия.
Александр Ильянен, «Пенсия»
вдруг как беременной захотелось хурмы и халвы
Андрей Битов, «Пушкинский дом»
Их дом, построенный по проекту известного Бенуа, с изяществом и беспечностью, характерными для предреволюционного модерна; дом, где не было, казалось, ни одного одинакового окна, потому что квартиры строились по желанию заказчика, и — кому какое хотелось: кому узкое и высокое, кому — фонарь, а кому и круглое, — вне всякой симметрии и, однако, с каким-то, с легкостью давшимся, чувством целого; дом с тем навязчивым, как детство, господством водорослевых линий «либерти» — в лепке, в решетках балконов и лифтов, с местами уцелевшими мирискусническими витражами, — этот милый дом был населен многочисленной профессурой: вымирающими старцами и их деканствующими детьми и аспирантствующими внуками (хоть и не во всех семьях преемственность складывалась столь успешно), — потому что по соседству располагались три высших учебных заведения и несколько научно-исследовательских.
Александр Стесин, «Африканская книга»
«Чужестранец подобен ребенку: все замечает и мало что понимает», — гласит африканская пословица.
Кристофер Прист, «Шлюхи»
И мы стали шлюхами, рассказывала Сленья, а ее смех звенел, словно вокруг меня билось стекло.
Яцек Дукай, «Лёд»
На Аллеях сцепились полозьями пара саней, вызывая еще большую неразбериху — транспорт выезжал на тротуар, пешеходы, ругаясь на польском, русском, немецком и еврейском языках, убегали из-под колес и из-под копыт; перед винным складом на замерзшей грязи упала матрона с габаритами гданьского шкафа, трое джентльменов пыталось ее поднять, на помощь поспешил пузатый офицер, и так вчетвером они поднимали ее: на раз — упала, на два — грохнулась, на три — уже половина улицы лопалась от смеха, а тетка, покрасневшая словно вишня, пронзительно пищала, махая толстыми ножками в маленьких башмачках…
Джон Лэнган, «Рыбак»
Некоторые вещи настолько плохи, что, просто находясь рядом с ними, вы портитесь, в вашей душе остается пятно зла — как голый участок в лесу, на котором ничто уж не произрастет.
Мадлен Миллер, «Цирцея»
Надменный Агамемнон, предводитель войска, ненадежный, как плохо закаленное железо.
Милорад Павич, «Хазарский словарь»
Пестрая, как форель, госпожа Анастасия носила свое имя во рту, как монетку, которая мешает, и ни разу за всю жизнь на него не откликнулась и не произнесла его вслух.
Евгений Водолазкин, «Лавр»
Даже будучи сытой, кошка бросается на птицу с перебитым крылом, потому что так устроена кошка и все предыдущие ее поколения, потому что птица ведет себя как жертва, а сладость расправы над жертвой у охотника сильнее голода и требовательнее похоти.
Алексей Шельвах, «Приключения англичанина»
Узкобедрые, узкоплечие, грудка как у птички, старому солдату и подержаться не за что, голосишко пискляв, но, по заверению пустозвонов, воистину ангельского звучания.
Олег Пащенко, «Гипогуманизм»
Эго-коктейль, то есть то, что мы называем словом «я», в этом стакане плещется лишь тогда, когда это нужно организму; когда «я» не нужно (например, в медленной, без БДГ, фазе сна) — стакан пуст.
Андрей Синявский, «Прогулки с Пушкиным»
Но, заметим, вся эта развесистая клюква, — нет! — ёлка, оплетённая золотой дребеденью (её прообраз явлен у лукоморья, в прологе, где изображён, конечно, не дуб, а наша добрая, зимняя ель, украшенная лешими и русалками, унизанная всеми бирюльками мира, и её-то Пушкин воткнул Русланом на месте былинного дуба, где она и стоит поныне — у колыбели каждого из нас, у лукоморья новой словесности, и как это правильно и сказочно, что именно Пушкин ёлку в игрушках нам подарил на Новый год в первом же большом творении), так вот эта ёлка, эта пальма, это нарочитое дезабилье романтизма, затейливо перепутанное, завинченное штопором, турниры в турнюрах, кокотки в кокошниках, боярышни в сахаре, рыцари на меду, медведи на велосипеде, охотники на привале — имеют один источник страсти, которым схвачена и воздета на воздух, на манер фейерверка, вся эта великолепная, варварская требуха поэмы.
Владимир Набоков, «Волшебник»
Девочка в лиловом, двенадцати лет (определял безошибочно), торопливо и твердо переступая роликами, на гравии не катившимися, приподнимая и опуская их с хрустом, японскими шажками приближалась к его скамье сквозь переменное счастье солнца, и впоследствии (поскольку это последствие длилось) ему казалось, что тогда же, тотчас, он оценил ее всю, сверху донизу: оживленность рыжевато-русых кудрей, недавно подровненных, светлость больших, пустоватых глаз, напоминающих чем-то полупрозрачный крыжовник, веселый, теплый цвет лица, розовый рот, чуть приоткрытый, так что чуть опирались два крупных передних зуба о припухлость нижней губы, летнюю окраску оголенных рук с гладкими лисьими волосками вдоль по предплечью, неточную нежность еще узкой, уже не совсем плоской груди, передвиженье юбочных складок, их короткий размах и мягкое впадание, стройность и жар равнодушных ног, грубые ремни роликов.
Надя Делаланд, «Рассказы пьяного просода»
Мне выдали его, как награду, потому что я танцевала лучше всех, а на танцах в этой возрастной категории наблюдается печальный дефицит мальчиков — мальчикоцит.
Александр Бренер, «Вечное возвращение Сальвадора Дали»
Она была такая блядь... как небесная полиция.
Александр Бренер, «Вечное возвращение Сальвадора Дали»
На вкус она была — арбуз.
Елена Хаецкая, «Падение Софии (русский роман)»
Чтобы приладиться к аборигенам, он передвигается на их манер, с нелепыми прыжками, как бы в пьяной мазурке, и время от времени разражается серией рулад, наподобие морской свинки, с эдаким присвистом и курлыканьем.
Максим Семеляк, «Средняя продолжительность жизни»
Я шел по городку, как по интим-салону, прикидывая, как неизмеримо сладка должна быть связь между запущенностью и распущенностью, когда все такое однокоренное, одномоментное, из одного гнезда, вихляющее и волнующее.
Анатолий Мариенгоф, «Роман без вранья»
Пистолетами и кинжалищами увешан, как рождественская елка хлопушками.
Иосиф Бродский, Less than one
К десяти часам эти железные джунгли полностью пробуждались к жизни, гремели, скрежетали, и стальной ствол будущей зенитки проплывал в воздухе, как отрубленная шея жирафа.
Андрей Синявский, «Прогулки с Пушкиным»
Безупречный пушкинский вкус избрал негра в соавторы, угадав, что чёрная, обезьянообразная харя пойдет ему лучше ангельского личика Ленского, что она-то и есть его подлинное лицо, которым можно гордиться и которое красит его так же, как хромота — Байрона, безобразие — Сократа, пуще всех Рафаэлей.
Лев Лосев, «Меандр»
В детстве я, как, наверное, и многие, полагал три обычных похвальных эпитета иерархическими знаками, наподобие погон, высшему чину — «гениальный», следующему — «талантливый», пониже — «одаренный».
Роман Михайлов, «Изнанка крысы»
Если структуру впустить в сознание, как блуждающего демона, перед умом выстроится наука связей, «основные мифы» и праязыки, раскроются единства растений, людей и фондовых рынков, побег из тюрьмы и ограбление банка сольются в едином намерении вечного возвращения, мягкие формы свяжутся с грамматиками.
Роальд Даль, «Рождение и катастрофа: правдивая история»
— Он сунул свою голову прямо в колыбель к Отто, как если бы выискивал мельчайших насекомых, и сказал: «Всё же мне любопытно: отчего же не выходят экземпляры получше?»
Том Вулф, «Электропрохладительный кислотный тест»
С трудом различаю школьный автобус... светящийся оранжевым, зеленым, фуксиновым, лавандовым, голубовато-зелёным, всеми мыслимыми флюоресцирующими пастельными тонами в тысячах узоров, крупных и мелких, некая смесь Фернана Леже и Доктора Стрейнджа, то с шумом сливающихся воедино, то с трепетом расходящихся в стороны, словно кто-то вручил Иерониму Босху полсотни ведер краски дневного свечения и школьный автобус «Интернэшнл Харвестер» образца 1939 года и велел как следует поработать.
Александр Архангельский, «Бюро проверки»
А в середину закруглённой площади, как белый стержень в солнечных часах, был воткнут накрахмаленный милиционер.
Джон Барт, «Химера»
Не знаю, что видит Зевс, а вот я видел (в лапшу, разумеется, порубленными, словно руны на дубовых листьях моей рассеянной дочки или перепутанные биты спутниковой фотографии) и нос, и корму всего судна человеческой истории; прихлопывая пауков и отдирая от себя пиявок в Алейских низинах, я вполне понятным образом пришел к желанию покинуть не только это конкретное болото, но и вообще все греческие мифы — утомительный каталог насилий, перечень мелочных ровностей, список захватов власти — мраморноколонное гетто бессмертных.
Донна Тартт, «Щегол»
А уж если он был в плохом настроении — то есть почти всегда, — ходил встрепанный, красноглазый, в таком мятом костюме, будто он в нем катался по полу, и источал такую нечеловеческую застылость, словно какой-то предмет под давлением, который вот-вот взорвется.
Марина Степнова, «Женщины Лазаря»
Она не выносила Линдта так, как некоторые не выносят змей, тараканов или даже вовсе невиннейшие вещи вроде голых полупрозрачных птенцов, высунувших из гнезда скрипучие зияющие жерла.
Рэйчел Каск, «Контур»
Его огромный нос-клюв маячил на периферии моего зрения, а поросшие седыми волосами руки, похожие на лапы, неловко ощупывали мои плечи; я на мгновение ощутила, как меня объяла его серость и сухость, словно доисторический зверь окутал меня своими перепончатыми крыльями, почувствовала, как его колючие губы, промахнувшись, трутся о мою щеку.
Милорад Павич, «Хазарский словарь»
Ноги они мыли не разуваясь, плевали в свою тарелку перед обедом, а в «Отче наш» вставляли через каждое слово свои варварские мужские и женские имена, так что молитва разрасталась, как тесто на дрожжах, при этом одновременно исчезая, так что каждые три дня ее нужно было пропалывать, потому что иначе она была не видна и не слышна из-за тех диких слов, которые ее проглатывали.
Линор Горалик, «Сквозь пальцы»
Милая дама за соседним столиком кафе: «...Я хочу уволиться, потому что этот проект — как ебать кота: ни пользы, ни удовольствия».
Оксана Васякина, «Степь»
Завод отработал как материал и ее, и ее молодость, не научив жить в будущем, и она сама, будучи завороженной своей молодостью и силой, как бы осталась там, в прошлом, ненужная сама себе.
Михаил Гаспаров, «Записи и выписки»
Константин и Николай подносили друг другу Россию, как чай, от которого отказываются.
Кендалл Хэвен, Story Proof
Я как-то услышал, что жизнь подобна шахматам и что истории подобны записям знаменитых шахматных партий, которые серьёзные игроки изучают, пытаясь подготовить себя на случай, если однажды окажутся в схожих обстоятельствах.
Алексей Шельвах, «Приключения англичанина»
Вот одна провела великолепный прямой в голову, тут же присела на четвереньки, впилась зубами в ухо поверженной и поволокла ее к берегу, намереваясь утопить, не иначе; другая оседлала противницу и вонзает ей в бока острые каблуки, третья съездила четвертой по сусалу, гарна дивчина ответила градом затрещин; пятая, запустив наманикюренные когти в угольно-черную гриву десятой, то ли грузинки, то ли армянки, вырвала пышный клок, рычит однако несыто; двадцать вторая дубовым брусом огрела сорок четвертую; а вот скуластенькая, смугленькая, плоская, демонстрируя знание приемов восточных единоборств, метит ударом пятки в лоб всякую, кого поймает в прорези своих жестоких глаз; пятьдесят пятая, схлопотав доской по кумполу, сидит посреди сражения, как дюреровская Меланхолия; на шестьдесят шестую налетела девяносто девятая, сцепились, закружились, шипя и мяукая, у обоих лопнули бретельки и наружу вывалились сокровенные, округлые, лилейные...
Александр Бренер, «Вечное возвращение Сальвадора Дали»
Секс хуже героина и американских долларов.
Михаил Шишкин, «Буква на снегу»
Мертвого писателя нашли дети на рождественской прогулке, его тело лежало на снегу, как буква нездешнего алфавита.
Татьяна Замировская, «Земля случайных чисел»
Он не врал: как-то на игре он поцеловал одну девушку за портьерой, дальше этого у них дело не пошло, и той же ночью он проснулся на терпкий, макрелевый запах лжи, дождя и велосипедного масла, по которому он скользил, будто заколдованная черепаха, до заветной тугой двери, которую взломал легко и весело, как консервную банку, выпив весь сок, весь рыбий жир, воловьи жилы, волосяной шар и жаркий пузырчатый плач, и он весь был чей-то мяч, который всю ночь прыгал и тонул в реке, — тогда он проснулся весь в крови (первый раз за всю игру), в веселом полудетском забытьи бормоча фразу «пусть утонет в речке мяч, пусть утонет в речке мяч», пока не подошел к зеркалу и не увидел, что он и есть речка и мяч в нее уже давно весь погрузился и целиком утонул, несмотря на то, что он в тысячи тысяч раз больше самой речки.
Маршалл Маклюэн, «Понимание медиа»
Люди всегда были половыми органами технологического мира, подобно пчелам в растительном мире.
Саша Соколов, «Палисандрия»
Продутый умеренными ветрами, Эмск возник перед дядей своей юго-западной панорамой — дохнул на него городской распутицей, неуютом складских помещений, жилищ, больничной карболкой, строительными работами, хлебной гарью, квашениями и солениями, ворванью и рогожами, бьющимся на веревках бельем, пищевыми отбросами, дегтем, свалкой, патокой и пенькой — заторчал фабричными трубами — трубами механических мастерских и пекарен — котелен — слесарен — ржавыми шпилями и крестами — куполами и башнями — и весь преломился он в лужах — в сточных канавах — в сочащейся из-за горизонта тягучей, времяобразной, как жизнь, реке цвета сукровицы и разбавленного спекулянтами кваса.
Чжан Юэжань, «Кокон»
Больница, подобно огромному ситу, просеивала жизни, оставляя себе самые старые и ненужные.
Григорий Ревзин, «Великолепная двадцатка: архитектура Москвы и зачем она была»
Стихи, скажем, изначально — род заклинания, они заклинают время, пространство и материю, но так довольно часто бывает, что заклинания от частого употребления перестают действовать и превращаются в присказки и прибаутки.
Михаил Шишкин, «Буква на снегу»
Лучше всего сказала Надежда Мандельштам, что мы все живем, как на кухонной полке у сытого людоеда.
Михаил Гаспаров, «Записи и выписки»
В. Виноградов говорил: «Мы любим гордиться размахом: нам скажут обидное, а мы в ответ: «Зато у нас одних неграмотных больше, чем все население Дании».
Джон Барт, «Химера»
Однако империя романа, некогда более обширная, чем две империи, Франция и Англия, вместе взятые, съежилась ныне до размеров какого-нибудь Люксембурга или Сан-Марино.
Анатолий Мариенгоф, «Роман без вранья»
Сердцу, как и языку, приятна нежная, хрупкая горечь.
Борис Полумрак, «Книга Натаниэля»
Раздался звук, который мог бы возникнуть, если бы ревущий водопад и шелестящая трава могли бы задумчиво жевать собственные губы.
Джон Уильямс, «Стоунер»
Бывало, он ощущал себя каким-то растением, овощем и тосковал по чему угодно, что пронзило бы его, взрезало, вернуло к жизни, пусть даже причиняя боль.
Джессика Стоядинович (Стоя), «Философия, порно и котики»
Если вы думаете, что я собираюсь сравнить администрацию Трампа с невыносимо кошмарным ПМС, вы угадали.
Марина Степнова, «Женщины Лазаря»
Это было прелестное чувство — нелепое и трогательное, как двухнедельный щенок с толстыми лапами и розовым голым пузиком.
Григорий Ревзин, «Великолепная двадцатка: архитектура Москвы и зачем она была»
Та формула гармонизации, которую придумал Палладио, увы, ни черта не гармонизует эпоху сталинизма, и хотя типовой кинотеатр Ивана Жолтовского один в один повторяет палладианскую виллу, оказываясь рядом с ним, чувствуешь не то, что мир вокруг создан Богом с использованием пифагорейских пропорций, а то, что он создан Сталиным с использованием энкавэдэшных проскрипций.
Венедикт Ерофеев, «Бесполезное ископаемое»
Глуп ты, братец, как черноплодная рябина.
Джессика Стоядинович (Стоя), «Философия, порно и котики»
Закон Мерфи о Неподобающем Поведении гласит: «Если у вас есть привычка оголяться на людях, то рано или поздно все ваши родственники — включая тех, с кем у вас меньше общего в ДНК, чем у шимпанзе с каракатицей, — наткнутся на свидетельства ваших проделок».
Брет Истон Эллис, «Гламорама»
Дверь ванной открывается, и фигура Марины на миг появляется в дверном проеме; капюшон теперь уже опущен на плечи, но как я ни напрягаю зрение, мне не удается рассмотреть черты ее лица, поскольку она ярко освещена сзади, и поэтому я вижу только темный силуэт, который движется ко мне, дверь медленно прикрывается у нее за спиной, а в комнате стоит такой холод, что в приглушенном свете, вырывающемся из ванной комнаты, видно, как мое дыхание превращается в пар, и тогда она становится на колени передо мной, длинные волосы скрывают ее лицо, и она стягивает с меня брюки от смокинга вместе с трусами от Calvin Klein и швыряет их в угол, а затем, взявшись руками за мои бедра, разводит их в сторону, просовывает голову между ними, и член мой неожиданно оказывается — совершенно неожиданно — твердым как сталь, и она начинает лизать языком вокруг головки, одновременно посасывая, а ее рука сдавливает основание, а затем, продолжая держать головку во рту, она начинает двигать рукой.
Андрей Синявский, «Прогулки с Пушкиным»
Такая гордыня и не снилась лермонтовскому Демону, который, при всей костюмерии, всё-таки человек, тогда как пушкинский Поэт и не человек вовсе, а нечто настолько дикое и необъяснимое, что людям с ним делать нечего, и они, вместе с его пустой оболочкой, копошатся в низине, как муравьи, взглянув на которых, поймёшь и степень разрыва и ту высоту, куда поднялся Поэт, утерявший человеческий облик.
Максим Кич, «Большой дом»
Вид у пса такой, как если бы мама его была немецко-фашистской овчаркой, а папа — бульдозером.
Владимир Сорокин, «Теллурия»
Если говорить гастрономически, Москва — это okroshka.
Татьяна Замировская, «Земля случайных чисел»
Женщина с раздутыми артритными локтями ковыряла ложкой недееспособную, надорванную тефтелю так, словно тефтеля страдала и ее было необходимо добить, но тефтеля уворачивалась, элегантным конькобежцем ловко скользила по кровавой подливке к серебристому льдистому краешку, потому что не чувствовала боли, не понимала своего положения.
Андрей Синявский, «Прогулки с Пушкиным»
Случай — уступка чёрной магии со стороны точной механики, открывшей в мельтешении атомов происхождение вещей и под носом у растерянной церкви исхитрившейся объяснить миропорядок беспорядком, из которого, как в цилиндре факира, внезапным столкновением шариков, образовалась цивилизация, не нуждавшаяся в творце.
Брет Истон Эллис, «Гламорама»
Лабрадор лает как бешеный, и студенты отворачиваются от витрины, а нянечка, одетая в стиле шестидесятых, начинает катить коляску в противоположном направлении, налетев при этом на бизнесмена и выбив трубку у него из зубов; раздраженный бизнесмен оборачивается, восклицая: «Какого черта!» — и в этот самый момент дома начинают взрываться.
Маршалл Маклюэн, «Понимание медиа»
В электрическую эпоху мы носим на себе как свою кожу все человечество.
Линор Горалик, «Недетская еда»
Глеб говорит о британском произношении: «Вывернув язык и поджав гениталии...»
Дэвид Митчелл, «Литературный призрак»
Сумасшедший — тот же писатель, Бэт, только не он высказывается через образы, а образы высказываются через него.
Арнхильд Лаувенг, «Завтра я всегда бывала львом»
Я растворилась в хаосе, превратившись в сгусток тумана, плотного как вата, в нечто неопределенное и бесформенное.
Джон Труби, «Анатомия истории»
Мне нравится думать о Лектере как о Йоде из ада.
Рэйчел Каск, «Контур»
Говоря о своем браке, она как будто описывала части двигателя, объясняя, почему они работают или не работают.
Владимир Сорокин, «Теллурия»
И — прочь пуховый платок, и — змеиная лава волос, и — духи, резкие, как она сама.
Леонид Липавский, «Исследование ужаса»
Мир стоит перед вами как член.
Чжан Юэжань, «Кокон»
Такая жара похожа на застрявший в голове топор: человек продолжает ходить с топором в голове, но мозг уже не работает.
Виктор Шкловский, «Жили-были»
Годы неравномерным потоком идут за годами: два года, три года, пять лет, — годы идут медленно, юность едет трамваем, старость летит как «ТУ-114», не постукивая даже на гранях десятилетий.
Алла Горбунова, «Конец света, моя любовь»
И все это — с дедушкой, сыплющим землю в могилу моего кота, стоящим рядом Денисом, дикими невзрачными астрами, запачканными в земле руками, дырявым ватником и крепким чаем на темной сырой веранде, – показалось мне картинкой в книжке, где много картинок, про которые я не сразу поняла, что это картинки и что их много, потому что долго смотрела на одну картинку — моего детства, где все были рядом и все казалось вечным, — и другую, и третью, пока картинки не стали перелистывать все быстрее… и тогда я увидела, что их много, очень много, их число бесконечно, как число точек в отрезке, но есть конец отрезка и последняя картинка, которая отразится в твоем зрачке в тот момент, когда он воспримет последний луч света.
Хорхе Луис Борхес, «Тлен, Укбар, Orbis tertius»
Тогда Биой Касарес вспомнил, что один из ересиархов Укбара заявил: зеркала и совокупление отвратительны, ибо умножают количество людей.
Марина Степнова, «Женщины Лазаря»
Нянька растянулась во всю немалую длину, и дитятя, злорадно хохоча, тотчас вбежал в свою лужу, вздымая ледяные волны, словно маленькая кургузая баржа, груженная килограммами радости, свежей рыночной вырезки и теплого молока.
Чжан Юэжань, «Кокон»
Я начала понимать, что в нашем мире любовь почти всегда обречена на неудачу, как криво брошенный баскетбольный мяч.
Максим Кич, «Большой дом»
Если бы ледниковый период владел человеческой речью, он звучал бы именно так.
Максим Кич, «Большой дом»
— Врёте! — из пасти заревело так, словно там соревнования по пылесосному спорту шли.
Генрих Бёлль, «Долина грохочущих копыт»
Нет, я не твой Иерусалим, подумала она, нет, нет, и все же таким взглядом смотрели, наверное, паломники, когда перед ними вставали башни святого города.
Милорад Павич, «Хазарский словарь»
Он никогда не читал книг и говорил: «Свет откладывает в мои глаза яйца, как мухи слюну в рану. Известно, что может вылупиться из таких яиц…»
Алексей Сальников, «Петровы в гриппе и вокруг него»
Сосед был в черном костюме с черной рубашкой и галстуком, тоже черным, это слегка раздражало Петрова: ездить в костюме на дачу – глупо, в этом присутствовала некая эклектика, в этом своем мрачном прикиде сосед походил на отдыхающего от ночных дел Брюса Уэйна, и вид расслабляющегося среди местных лачуг Бэтмена порождал в Петрове чувство, похожее на смущение, переходившее во что-то вроде стыда за себя и за тех, кто жил вокруг бабушкиного участка.
Генрих Бёлль, «Долина грохочущих копыт»
Он пристально смотрел на плитки пола в проходе между боковыми нефами и центральным; плитки были как соты, красные и белые, красные — в белую крапинку, белые — в красную; и уже невозможно было отличить белые от красных, в глазах рябило; темные полоски цементных швов стерлись; и пол, казалось, плыл, похожий на садовую дорожку из красных и белых камешков; красный цвет переходил в белый, белый в красный, а поверх всего, будто грязная сетка, лежали расползшиеся швы.
Рэйчел Каск, «Контур»
Там стоял гигантский жилой комплекс, недостроенный и заброшенный, повсюду были навалены огромные кучи песка, цемента и шлакобетонных блоков, строительную технику просто бросили как есть — экскаваторы с нагруженными землей ковшами, погрузчики с поддонами на вытянутых мачтах, застывшие, словно увязшие в иле доисторические монстры, — а само здание, недоношенный эмбрион в воронке пока еще свежего асфальта, высилось в своем призрачном безумии, уставившись в море пустыми глазницами окон.
Михаил Гаспаров, «Записи и выписки»
Диалог — быстрые обмены ролями между камнем и скульптором: то я его — долотом, то он меня — долотом.
Венедикт Ерофеев, «Бесполезное ископаемое»
Ведь блядь блядью, а выглядит как экваториальное созвездие.
Дмитрий Иванов, «За не очень высоким забором»
Убогий искусственный прудик, рядом — жалкие камушки, которые всем видом своим, кажется, извиняются, что их заставили называться «садом камней», далее — пара-тройка клумб с цветочками, какими-то слишком красивыми, лживо-красивыми, как фотографии Лизы-шоумена, затем — пара изувеченных садистом-садовником горбатых деревцев: считается, что они в японском стиле, а на самом деле они просто не могут убежать от садовника, чтобы нормально расти, далее — гротик, в котором непонятно вообще, чем заниматься: тесно и сыро, кроме туберкулеза ловить там нечего, ну и наконец, неизменная альпийская горка, со стелящимися низко, похожими на предателей Родины, мхами, и еще рядом с горкой — скамейка, на которой можно сидеть, смотреть на этот ботанический ад и думать.
Алексей Сальников, «Петровы в гриппе и вокруг него»
Когда старушки вышли одна за другой, в аптеке перестало пахнуть аптекой и стало пахнуть обычным магазином, по типу хозяйственного, то есть старушки действовали на аптеку как елочки с отдушкой в автомобилях.
Мария Степанова, «Памяти памяти»
Дотуда еще надо было дойти, место основательно заросло, но охватившая меня ярость — на мужа, оставившего меня здесь одну, на зубастую флору, уже хватавшую за подол, на бессмысленные поиски, ни разу не дотащившие меня до цели, — была такова, что я прошла вперед, как утюг, метров на триста, не думая и не оглядываясь, и лишь потом задрала юбку, глянула на ноги, исполосованные, как табличка для клинописи, и зашипела от боли.
Лев Лосев, «Меандр»
«Посмотри, какая она прелесть — тонкая кость!» — передразнивала покойного друга Ляля и с женской беспощадностью добавляла: «Тонкая кость — ноги как у рояля!»
Джон Уильямс, «Стоунер»
Он видел, как достойные люди медленно сползали в трясину безнадежности, как они ломались, поняв несбыточность своих упований на достойную жизнь; он видел, как они бесцельно шатались по улицам с пустыми глазами, похожими на осколки битого стекла; он видел, как они подходили к задним дверям с горьким и гордым видом идущих на казнь и просили на хлеб, который позволит им нищенствовать дальше; он видел, как люди, прежде уверенные в себе, ходившие расправив плечи, теперь бросали на него завистливые и ненавидящие взгляды: ведь он был хоть и скромно, но пожизненно обеспечен благодаря постоянной должности в учреждении, которое не могло обанкротиться по определению.
Андрей Монастырский, «Каширское шоссе»
Мое сознание было как бы окуляром для Того, Кто выше меня и одновременно во мне, и сквозь линзы этого окуляра можно было видеть — причем всегда в «толькочтосозданности», свежести, пыльный детский мяч из синей резины, валяющийся на ковре, коллекцию бабочек в стеклянном ящике, накрытом куском зеленого бархата, павлиньи перья в вазе, детские рисунки многолетней давности, комнатные растения в горшках, стены, окна и крыши соседних старых домов, маленькие фигурки людей внизу, башни вдали, новые строящиеся здания и так далее, так далее.
Дмитрий Иванов, «Пиар добра или как просрать всё»
И еще над ним луна, луна сестра ему, и пловец говорит: луна, ты хоть и холодная, но красивая, я всегда тебе прощал, что ты холодная, потому что ты красивая, ну, что еще сказать, спасибо тренеру и всем ребятам, кто за меня болел, и он выдыхает воздух из своих безразмерных спортивных легких, и сам становится не легче, а тяжелей воды, и погружается в темно-зеленую массу, и ложится на дно, как камбала, и больше не всплывает, река забирает его.
Алла Горбунова, «Конец света, моя любовь»
Это было время ногам подкашиваться от любви к тому, с кем мы даже не были знакомы, время рукам не знать, какую протянуть при встрече, время волосам быть такими длинными, что в них могли завестись крокодилы, время, когда попытка знакомства, попытка поцелуя и попытка изнасилования равнялись между собой, как бывает у маленьких девочек и престарелых девственниц.
Нил Стивенсон, «Система мира»
Библии, аналои, потиры, дискосы, сосуды для мира, ложки, балдахины, шпоры, мечи, порфиры, скипетры, державы, венцы, кольца, медали, короны и жезлы плыли по центральному проходу между скамьями, как будто толпа церковнослужителей и пэров разграбила самый шикарный в мире ломбард, и ни одну фитюльку нельзя было переместить из точки А в точку Б без нескольких молитв и гимнов, долженствующих подчеркнуть, какое это радостное и в то же время жутко торжественное событие.
Ли Юн Ха, «Гамбит девятихвостого лиса»
Если бы Микодезу кто-нибудь задал соответствующий вопрос, он бы ответил, что бессмертие похоже на секс: оно превращает разумных людей в идиотов.
Итало Кальвино, «Космикомические истории»
Жена капитана играла на арфе: у нее были длинные и серебристые, как чешуя угря, руки и таинственные, темные, словно морские ежи, ямочки под мышками; звуки арфы были такими нежными и вместе с тем пронзительными, что слух не выдерживал их, и нам приходилось что-нибудь громко кричать, совсем не в такт музыке, чтобы только заглушить их.
Генрих Бёлль, «Долина грохочущих копыт»
В иные дни он ненавидел все на свете, кроме себя самого, но сегодня был обычный день — и он ненавидел только себя самого, а все остальное любил: открытые окна домов, окружавших площадь, белые занавески, позвякиванье кофейных чашек, мужской смех, голубой сигарный дым, который пускал кто-то невидимый: плотные голубые колечки выплывали из окна над сберегательной кассой; крем на куске торта, который держала девчонка в окне рядом с аптекой, — он был белее первого снега, и такими же ослепительно белыми казались следы крема вокруг ее рта.
Илья Ильф и Евгений Петров, «Двенадцать стульев»
Дворник замычал низким и страстным голосом, каким иногда среди ночной тишины вдруг горячо и хлопотливо начинает бормотать унитаз.
Павел Пепперштейн, «Эксгибиционист»
Выставка называлась «Искунство», и, конечно, нам льстило, что в этом остроумном названии немецкое слово Kunst оказалось в плену русского слова «искусство», как фашистский ефрейтор, увязший в русском клякло-снежном prostranstve.
Илья Ильф и Евгений Петров, «Одноэтажная Америка»
Борцы валяются на ринге, прищемив друг друга, лежат так по десять минут, плачут от боли и гнева, сопят, отплёвываются, визжат, вообще ведут себя омерзительно и бесстыдно, как грешники в аду.
Билл Симмонс, «Книга баскетбола»
Однако, что невозможно было оправдать, так это решение «Мэвс» потратить 73 миллиона на Эрика Дампьера, который настолько похож на животное, что представителям PETA приходится присутствовать на каждой тренировке «Далласа», дабы убедиться, что с Эриком хорошо обращаются.
Чжан Юэжань, «Кокон»
Я был доволен, как если бы разбил о стенку прекрасный фарфоровый сосуд или плюнул в прозрачную речную воду.
Оксана Васякина, «Степь»
Все это было похоже на длящееся невыносимое детство, которое вдруг возникло между нами.
Чарльз Стросс, «Каталог катастрофы»
Ксерокс, точно алтарь, высится у стены, на которой вывешены листы священного писания — Кодекс корпоративной этики, список обязательных для всех сотрудников курсов самореализации и тому подобное.
Антон Чехов, «Жены артистов»
Влюбился он в одну прекрасную американку, влюбился до безумия, как артист, влюбился до того, что однажды вместо aquae distillatae прописал argentum nitricum, — влюбился, предложил руку и женился.
Другие приёмы
Абсурдизм/парадокс · Аллитерация · Алогизм · Гипербола · Градация · Градация обратная · Деперсонификация · Дисфемизм · Инверсия · Иносказание (перифраз) · Ирония · Кумулятивный синтаксис · Лексический контраст · Литота (преуменьшение) · Метаморфоза · Метафора · Метонимия · Морфемная игра · Однородная пара · Однородная тройка · Окказионализм · Олицетворение · Повтор · Ритмизация · Риторический вопрос · Сарказм · Сильное слово в конце · Символ · Синтаксический параллелизм · Синтаксический символизм · Слом 4-й стены · Список · Умолчание · Хиазм · Эвфемизм · Эллипсис · Эпитет